under the skin

      В этом городе совсем не было птиц и Эйдена это забавляло в такой же степени, в какой и настораживало. Пока он бегал по миру вне стен, птицы, казалось, были везде. Везде был слышен их щебет, можно было замечать, как они стайками слетают с насиженных мест, стоило пилигриму пробежать рядом. Эйдену всегда казалось, что они с ними так похожи — также постоянно в движении, шустрые, маленькие, изворотливые. Перелетают с места на место, ищут, где побезопаснее от других мелких хищников, чтобы отдохнуть.       Большие птицы попадались очень редко, но он честно, если бы мог, зарисовывал бы этих пернатых, всем своим пафосным, холодным видом напоминающих о том, что природа прекрасно обойдётся и без человека. А если и не обойдётся, последние секунды жизни этого мира явно будут выглядеть лучше без людей, вопящих в панике от страха близкой смерти.       Пусть пилигрим чаще проводил время за пределами городов, он вполне понимал этих птиц. Лучше не уметь говорить совсем и не оскорблять других, просто относиться так, как должен относиться один участник пищевой цепочки к другому, ведь иногда предрассудки человека казались такими бессмысленными и обидными, что хотелось всё дольше задерживаться в лесах, которые кишили заражёнными.       Эйдену нравилось смотреть на то, как улетают птицы, как быстро-быстро машут крыльями, спасаясь от тревожного топота ног, как забавно изворачивают пернатую шейку, рассматривая то одним, то другим глазом. Хотелось иногда, особенно в городах, тоже заиметь пару крыльев. Неказистых, сереньких, но таких, чтобы можно было подняться выше, почувствовать себя ещё более свободным, ещё отчётливей слышать гул ветра в ушах, его свежую прохладу.       Он как-то рассказывал мельком об этих глупых, откровенно дурацких, как ему казалось на тот момент, мыслях, Хакону, когда снова подметил эту вылетевшую из головы особенность городов. Помнится, его новый приятель смотрел ему в глаза с таким живым любопытством, будто надеялся высмотреть в зрачках отражение этих самых шуганных стаек воробьёв или ворон.       А потом, стоило им разделиться часа на три, как он вернулся к пилигриму со старым, наполовину уничтоженным справочником орнитолога. Но даже тех покоцанных, пожелтевших и даже залитых чем-то страниц хватило, чтобы они с Эйденом простояли на той крыше, рассматривая картинки, до самого заката.       Кажется, в тот раз небо не было таким ярким, как сейчас. Сейчас солнце окрашивало всё в такой сочный, почти отвратительно рыжий, красноватый оттенок, от которого невозможно было оторвать глаз. Цвет был таким ясным, неоновым, что если долго на него смотреть, начинало казаться, что скоро ослепнешь. Но нет, солнца уже было почти не видно за разрушенными домами, в отличие от неба, облака на котором создавали ощущение подвижности, плавного киселя, позволяя отвлечься на несколько секунд от грызущих изнутри раздумий.       Оставалось совсем немного до полного захода. Немного, считанные минуты, которых Эйдену всё равно хватит, чтобы добежать обратно.       Он взял рацию, оттягивая момент, продолжая провожать взглядом все насыщенные переливы горизонта. Услышав короткое шипение, он поджал губы, думая, что время будто замедлилось вот сейчас, пока что-то там догорает в небесах.       — Эй. Ты ещё там? — угрюмо спросил пилигрим, прикрывая глаза и отсчитывая секунды три до мысли о том, что Хакон не ответит. Но он же не может просто уйти куда-то с такой раной? Или на нём всё, как на собаке, заживает?       Колдуэлл невесело фыркнул про себя. Вот же скотина.       Хотелось разреветься, как обиженному мальчишке, которого оставил друг одного во дворе.       Рация обнадёживающе пиликнула, выдавая чужое дыхание с помехами.       — Куда я так скоро денусь с такой-то дырой в плече, малыш? Конечно, если твой вопрос не означает, что ты собираешься вер…       Эйден выключил рацию, лишь бы не слушать лишний раз эти тупые шутки, или подколы, или что он там собирался ещё выдать. Громко шмыгнув носом, парень поднялся с уступа на крыше.       От избитого прозвища теперь тянуло рычать от злости. Повёлся, как ребёнок на конфету…       Проскочить несколько метров по земле, чуть больше — по стене наверх. Вернуться к двери, за которой Хакон как-то спас ему жизнь. Пожалеть о том, что нет топора побольше и нельзя разнести ни в чём не повинный кусок дерева в щепки. Внутри было тихо.       Эйден медленно приоткрыл дверь, стараясь не скрипеть ею, будто хищник, который, пристально выслеживая свою жертву, не делает никаких резких движений перед прыжком. Сравнение было дурацким даже в голове, потому что уж кто-кто, а Хакон никак не желал ассоциироваться с жертвой в сознании Эйдена. Но чувство, это тихое, подавленное бешенство никуда не уходило.       Конечно, этот придурок больше не валялся у порога, пусть и отойти от него слишком далеко тоже не сумел. Он сидел, прислонившись спиной к стене возле какой-то глубокой коробки, из которой правой рукой достал только что бинт. Верхняя одежда лежала, не слишком аккуратно брошенная, рядом.       Теперь-то царапины, мягко говоря, от кастетов лидера миротворцев было видно лучше. Настолько лучше, что Эйден почти мог понять, как именно они были оставлены, как замахивался противник.       — Решил вернуться за мной, малыш? — с нервным, тихим смешком криво ухмыльнулся мужчина, пододвигаясь, чтобы получше опереться о стену. — Уже предчувствую, какими неловкими будут наши разговоры.       Эйден оторвался, наконец, от рассматривания шрамов от Лазаря и перевёл внимание на более свежую рану, которую его бывший приятель теперь зажимал свободной рукой, часто дыша и иногда поджимая губы от боли.       — Давай я, — без каких-либо видимых эмоций отрезал Эйден, даже не спрашивая, а утверждая, разглядывая чужие шрамы так открыто, что Хакон невольно попытался попятиться, что было сложновато из его положения.       — Если собираешься мне в эту же рану нож засунуть теперь, то я лучше…       — Я сказал: давай я, — грубо прервал его пилигрим. — И просто… заткнись, — на выдохе процедил он сквозь зубы.       Верхняя губа дёрнулась, словно от отвращения или от скрытой злости, и Хакон, заметив, наконец, какое у Эйдена выражение лица, послушно заткнулся, стараясь даже дышать тише, что у него не очень получалось из-за раны и Эйдена, который, в пару шагов подходя ближе, забрал бинты, бесцеремонно зарываясь в коробку рядом в поисках чего полезного для дезинфекции.       На поиск нужного средства ушло ровно столько, сколько понадобилось всему рою мыслей Эйдена, чтобы понять, что оправдывать действия человека, сидящего перед ним ему хочется намного сильнее, чем злиться на него. Почему-то возникали ассоциации с собаками, которых он едва мог вспомнить из детства.       Мол, собаке какое дело сколько раз ты её ударишь, если до этого ты её ласкал за ушком так долго, пусть и не постоянно.       Ассоциация вызвала раздражение, даже всколыхнула утихшую на некоторое время досаду от собственной наивности. Желания найти оправдание, причину, по которой можно будет сразу понять, простить и отпустить, от этого не поубавилось.       Выброси это из головы. И его тоже.       Он ведь даже не знал этого Лукаса. Да, Айтор и все его пёсьи солдатики, видимо, обожали своего командира до дрожи в коленках, но Эйдену-то какое дело? Это ведь не его разборки, он даже не знал, как этот их командир выглядел. И тот факт, что Хакон убил лидера миротворцев на короткие секунды вызвал даже уважение.       Но он же врал ему. И работал на Вальца. И убил, потому что Вальц отдал приказ. Вальц, тот самый, который мучил Эйдена ещё ребёнком и явно убил херову тучу народу ради достижения собственных целей.       Руки сами собой сжались в кулаки, что никак не укрылось от Хакона, особенно с такого близкого расстояния.       — Если соберёшься бить меня, пожалуйста, не сломай больше ничего, — тихо, с очередным выдохом, смахивающим на истеричный смех, попросил он, сделав ещё одну слабую попытку кривовато улыбнуться. Эйден резко выдохнул, снова цепляясь взглядом за грубые, по виду совсем недавно затянувшиеся шрамы, не в силах посмотреть выше чужой шеи в тёмные глаза. Он всё равно знал, чувствовал, как на него косятся в ответ с этим настороженным испугом, с осторожной благодарностью.       «Ты говорил, что мы в расчёте, что я заслужил умереть вот так, — пилигрим словно слышал в голове его голос. — Говорил, что после того, как разберёшься со снайпером, и близко ко мне не подойдёшь. А ты вернулся. Почему ты вернулся, Эйден? Поговорить?..»       Пилигрим крепче сжал зубы, из-за чего на скулах заходили желваки. Он заметил, как дёрнулся чужой кадык и уже ожидал новых неуместных шуток, но Хакон молчал, пусть и недолго.       — Слушай, малыш…       — Молчи, я тебе говорю, — с предупреждающей мольбой перебил Эйден, чувствуя, как в голове давило так невыносимо, что начинало крутить ещё и живот. Почти подташнивало, как во время лёгкого похмелья. А в ушах звенело, словно его оглушило каким-то взрывом.       Почему всё всегда вот так? Стоило ему с облегчением решить, что он нашёл кого-то, к кому можно полностью прикипеть, привязаться, решить, что уж этот человек, который практически за просто так вытащил его из петли, точно сможет стать ему близок. Что такого человека будет не страшно пустить себе в голову.       Но, видимо, отношения с людьми даже после зомбиленда проще не стали, разве что наоборот.       Пилигрим глубоко вздохнул, останавливаясь на несколько секунд и держа ладонь на голом плече Хакона, бездумно вслушиваясь в его прерывистое дыхание и позволяя себе прикрыть глаза на секунду. Тепло человеческого тела такое приятное, так убаюкивающее бдительность…       Он помогал ему перебинтовывать плечо и казалось, будто ничего из последних событий не было, что он просто помогает другу с глубокой царапиной. Что вот он закончит, они снова поставят чайник, найдут чего-нибудь перекусить и через недельку будут опять бегать по крышам, как угорелые. Как те же птицы, свободно снующие, куда захочется. Красивая иллюзия свободы.       Но так только казалось на первый взгляд. Эйден сознательно обманывал себя этим «всё в порядке, всё хорошо» и иллюзия эта распространялась исключительно на то, что он видел. Он не хотел слышать голос, его голос, потому что в голове так ясно и чётко звучали слова, сказанные до этого.       «Если бы не те кастеты, это заняло бы… пару секунд».       «С такими ранами нет смысла отрицать, верно?»       «Знаю, я облажался».       Как будто эти слова принадлежали кому-то другому, тому, кто вызывал детскую, глупую обиду. Эйден был уверен, будь это кто-либо другой, будь это хоть Айтор со своими крутыми парнями в форме или Софи с её муторной кучкой бешеных, он бы только глубоко вздохнул и закатил глаза, выражая полнейшее «я так и знал».       Но этот?..       Это было бессмысленно. Бред какой-то.       Пилигрим замер на мгновение, нахмурившись. Человек, который единственный взялся спасать его жизнь в этом заросшем болезнью городе, как выяснилось, работал на того, кто похерил Эйдену жизнь в детстве, а теперь он помогал этому самому человеку с перевязью?..       Вот поэтому он и предпочитал пустоши и леса с зараженными городам. Заражённых хотя бы можно понять. Людей — нет. Он и сам себя понять не мог сейчас.       Снова шмыгнув носом, пилигрим, не задумываясь, резко повёл рукой, чтобы рукав одежды не мешал работе, и с горьким, душащим удивлением заметил, как Хакон дёрнулся от этого жеста, словно в ожидании удара.       Они подерутся. Они точно потом подерутся. Он уже чувствовал, как эта злость опять превращается в иррациональную обиду. Блять, он же должен его ненавидеть. Как минимум испытывать неприязнь. Он не должен чувствовать себя рядом с ним в безопасности. Да что с ним не так?       Закончив с раной от болта и услышав тихое, почти шёпотом, «спасибо» от смотрящего в сторону бывшего союзника, Эйден снова упёрся взглядом в основание загорелой шеи. Прямо под которой были глубокие царапины от Лазаря.       Немного грубовато отведя в сторону подбородок мужчины и не обращая внимания на резкий вздох, пилигрим снова принялся разглядывать их, словно напоминание, как и голос, о том, что, нет, глупенький, иллюзиями себя тешить — прямая дорога в яму, и следует уже запомнить, что часто теперь девиз «убей или будешь убит» работает не только с ходячими трупами.       Внимание вдруг заострилось на том, что он никогда до этого не видел Хакона таким. Таким тихим, напряжённым, ожидающим как минимум удара по лицу. Таким почти слабым и послушным. Эйдену теперь сдавалось, что он вообще много какого Хакона не видел. Каким он был, когда получал приказы от Вальца? А когда убивал Лукаса? А когда сбежал и оставил его одного там, внизу?       Пусть в мышечной массе по виду выигрыш был не в пользу пилигрима, он был шустрее и ловчее, тем более сейчас, накачанный ингибиторами и здорово стоящий на ногах, в отличие от раненого Хакона, старательно отводящего глаза. Чувство превосходства не приносило никакого удовольствия, только тоскливое разочарование, так и душащее сожалением, заставляющим в который раз за несколько минут почувствовать себя мальчиком, который просто хочет расплакаться и попросить своего друга больше никогда ему не врать, чтобы они и дальше могли быть лучшими друзьями.       Было бы так здорово, если бы Хакон пришёл за ним в ту больницу много лет назад и забрал бы его с сестрой оттуда.       Как глупо. Откуда вообще взялись такие мысли, он что, принцесса, которой надо какого-то там мужика на белом коне? Да нахуй.       Насмотревшись на затянувшиеся царапины, пилигрим грубовато оттолкнул голову бывшего приятеля, покорно опустившего взгляд, отмечая про себя, что по тому, как двигается его грудная клетка, можно понять, как часто он дышит через приоткрытый рот. А ещё как мелко подрагивает, придерживая перебинтованное плечо здоровой рукой. Кажется, Вселенная решила, что у Эйдена недостаточно было опыта в отношениях и ему стоит попробовать что-то посложнее, понепонятнее, со скачущим статусом «противник-друг». Недоставало разве что третьей составляющей «любовник».       Он хотел молча уйти. Просто не слышать на прощание ничего и самому не разговаривать. Не хотелось.       — Значит, вот так уходишь, да? — с плохо скрываемым упрёком хрипло поинтересовались из-за спины, когда Эйден взялся за ручку двери. — А что насчёт нашего уговора?       Пилигрим зажмурился, сильно поджав губы. Да как будто он сам мог забыть об этом. Как будто ему не хотелось на какие-то крохотный секунды послать поиски собственной сестры и проблемы всего мира к херам, взять этого долбоящера за руку и съебаться к океану, чтобы ему в пути как-нибудь удачно и выборочно отшибло память.       «Я вернусь. Просто мне надо время. Чтобы найти сестру и отвыкнуть от этого блядского чувства обиды, знаешь», — молча думал пилигрим, не поворачиваясь и вообще не двигаясь. Тяжёлое дыхание не слишком далеко за спиной заставляло чувствовать себя почти виноватым в этой ситуации. Он бы озвучил всё это вслух, да у него словно высохли и намертво слиплись губы.       Нет, не сейчас. Пожалуйста. Я не могу сейчас находиться рядом с тобой, пусть мне и до жути хочется, но я так просто сойду с ума. Пожалуйста…       — …Оставь меня в покое.       Эйден никогда раньше не загонялся, тем более так сильно, по поводу отношений с другим человеком. Может, поэтому говорят, что когда начинаешь за кого-то беспокоиться, то следует срочно давать по съёбам.       Он закрыл дверь с другой стороны, бесшумно и глубоко вздыхая, чтобы не дать эмоциям растечься по всему сознанию. Позади что-то приглушённо грохнулось, но Эйден не позволил себе даже повернуться.       Пилигрим правда надеялся, что в следующий раз, когда они встретятся, он найдёт сестру, успокоится и они смогут помириться и свалить из этого города, словно ебучая стайка воробьёв.       Но кому ведь какое дело, на что он там надеялся.