under the skin

      Было забавно иногда наблюдать за людьми, которые постоянно думают, что правы во всём. За теми самыми, которые не отступали от своей точки зрения, даже если все аргументы заканчивались и оставалось только угрюмое молчание. Таких людей Эйден не встречал, но слышал от некоторых в городах о том, что их родственники-маразматики были как раз из такого типа.       Эйден терпеть не мог, когда оказывался прав. Потому что жизнь пилигрима научила его быть максимально реалистичным пессимистом, осознающим в полной мере, что миру пиздец, но и хуже может статься. Можно было легко представить, какими могли быть предположения развития событий человека, слишком часто подвергающего себя опасности, и почему он так не любил, когда они оказывались близки к реальности.       Когда он думал про себя, что они подерутся, он имел в виду то самое «потом», которое в идеале значило утешительное «никогда».       Он даже обрадовался, когда увидел его в соборе. Позволил себе лёгкую, почти беспечную улыбку, но тут же прикусил губу, напоминая себе, что он здесь по делу. Вряд ли Хакон позвал его в такую дыру просто чтобы спросить, как жизнь. Конечно, оставшееся от бывшего пилигрима чувство недоверия настойчиво и тревожно верещало об опасности, когда мужчина подходил ближе, но Эйден слишком рад был видеть его живым, да ещё и так твёрдо стоящим на ногах.       И правда зажило, как на собаке.       Когда следом за бегуном вошла кучка дёрганных ренегатов, Эйден мог чувствовать, как в этот раз в нём вместо той слезливой тоски закипает злость. Это из-за ингибиторов? Он становится агрессивным из-за них?       Хрен разберёшь, но ему едва ли составило труда в таком состоянии открутить головы этим бешеным. Это было очень похоже на закипание чайника — вроде бы сначала просто ждёшь, а потом за несколько секунд вода превращается в кипяток, от которого остаются ожоги на коже и который вполне подойдёт, чтобы сварить кого-нибудь заживо. У него словно открылось второе дыхание, которое гнало его не терять Хакона из виду.       «Значит, не друзья, да? — скрипя зубами, с накатывающим всё сильнее зудящим раздражением думал про себя пилигрим, добивая противника слева. — И никогда ими не были? — вгоняя топор чуть ли не по самую рукоять оставшемуся врагу в череп, возмущённо рычит в мыслях он, оглядываясь в поисках того, на кого это бешенство должно быть направлено.       Он должен, просто обязан пару раз хорошенько вмазать этому идиоту по лицу. Может, хоть так у него мозги на место встанут.       Убийственно-пронзительный взгляд, на который Эйден даже не знал, что способен, словно мог кости в муку молоть, пока парень не спеша переводил дыхание, понимая, что отстранённые комментарии бывшего приятеля заставляют заводиться только сильнее. Хер заткнёшь, как всегда.       Похлеще этого выводил из себя его напускной невозмутимо-недовольный вид. Ещё один образ бегуна, который Эйден может отправлять в копилку счастливых воспоминаний. Да с таким ассортиментом эта скотина могла запросто пойти сниматься в кино.       — Браво, малыш. Смотрю, ты себе набил цену в этой дыре, — для полной театральщины не хватало медленных, издевательских апплодисментов.       — Этого ты хотел? Готов убить меня ради этого долбанного ключа? — едва сдерживаясь, чтобы не щериться, прошипел парень, подходя достаточно близко, чтобы иметь возможность ещё лучше удерживать зрительный контакт. В голове мельком всплыло воспоминание, где Хакон, ещё с болтом в плече, без какого-либо сопротивления отдал ключ ему.       — У меня вообще сложилось впечатление, что эта хрень — как блядская мумия, потопившая Титаник. Выглядит дорого, но на деле годится лишь для того, чтобы люди из-за неё умирали, — фыркает мужчина, пожимая плечами. — И этот корабль не остановишь, малыш.       Как ни странно, с этой метафорой Эйден даже не хотел спорить, слишком уж хорошо она описывала ситуацию.       — Но т-ты же мог забрать его ещё тогда, на Базаре! — голос дрогнул из-за бушующих эмоций, что не осталось без внимания. Стоило Хакону заметить, как сильно нервничает парень, его движения стали увереннее, твёрже. — Ты знал, что ключ у меня, мог в крайнем случае стащить его и отнести Вальцу!       — Знаешь, я считал себя тогда не до такой степени подонком, чтобы буквально всаживать нож в спину человека, которого только-только спас от виселицы, — кинул в ответ бегун, поджимая губы. — Да и у нас же был уговор, помнишь?       Он сделал такой акцент на последнем слове, что пилигрим невольно застыл на месте, затаив дыхание. Он произнёс это последнее слово так, будто хотел напомнить не только об обещании.       — Мне практически нахрен не впёрлись все эти великие проёбы не до конца убитой болезнью цивилизации. Но я готов был чуть ли не сломя голову нестись вместе с тобой в любые неприятности, потому что ты мне обещал. А потом предал меня.       Эйден тупо моргнул, тяжело выдыхая.       — Это я-то тебя предал? — в мгновение ока вспыхнул он, до последнего не желавший драться с бывшим приятелем, но как же его легко выбесила эта формулировка. Он едва ли сам понял, что творит, как и его новый противник, когда он дёрнул обеими руками за шиворот со всей дури Хакона на себя, умудряясь споткнуться и упасть прямо на него. Перед тем, как его успели спихнуть или предпринять что-либо ещё, Эйден в лихорадочном бешенстве схватил мужчину за горло, крепко сдавив и по инерции легонько стукнув головой об пол.       Пилигрим злобно оскалился, чувствуя, как адреналин застилает глаза, что бывало разве что когда особо наглый и дотошный ренегат сильно задевал во время драки. Конечно, он не хотел душить его, но ему это было просто необходимо, чтобы хотя бы чуть-чуть выпустить пар. Видимо, тех цепных собак, что Хакон привёл с собой, было недостаточно.       Предплечья сдавили чужие руки, да так сильно, что обязательно останутся синяки. Как и на шее бывшего бегуна. Эйден, опомнившись, когда у мужчины начала слабеть хватка, приотпустил его, позволяя тяжело откашляться и стараться жадно вдохнуть поглубже.       — Блять… Не думал, что ты стал таким сильным, — прохрипел он, нервно сглатывая. Эйден, сдерживая накатившую с новой силой горькую досаду, оставшуюся от прошлой встречи, продолжал скалиться, пытаясь не пуститься в истерику. Он зажмурился до ярких пятен перед глазами и бессильно наклонил голову так, что их лбы соприкасались. Убрав одну руку с чужой шеи, под которой можно было так легко прощупать скачущий пульс сейчас, пилигрим спустил её на часто-часто вздымающуюся грудь соперника.       Такой жест словно вытянул из парня весь запал, оставив лишь неясное ожидание того, что его сейчас опять с лёгкой ехидцей назовут «малышом» и скажут, что он рискует задавить своего неотразимого напарника.       К слову, Хакон мог без проблем вытащить сейчас у него из кармана ключ. Или хотя бы попытаться, впрочем, Эйден вряд ли бы ему помешал. По крайней мере, пока они вот так сидели, вслушиваясь в одно дыхание, то, чьё громче.       Той рукой, которая оставалась на шее всё ещё никак не реагирующего на происходящее ночного бегуна, Эйден взял его за челюсть, заставляя выше поднять голову, так, чтобы между их лицами едва ли оставались какое-то недопустимо крошечное расстояние. Он слегка повернулся в сторону, чтобы не столкнуться носами и как можно тише выдохнул. Вот так было спокойно. Близко. В нынешнем мире всё казалось таким тесным, особенно в городах. А здесь, сейчас их будто никто не мог достать, найти, никто не мог всё испортить…       Никто, кроме участников, разумеется.       Пилигрим успел заметить, как дрожала рука Хакона, когда тот почти мягко убрал его пальцы с подбородка и отпихнул в сторону, чуть отползая, прежде чем встать.       — Что это с тобой, малыш? Болезненная привязанность? — не слишком обиженно, почти натянуто и из-за того как-то неправильно улыбнулся он, почему-то вытирая губы тыльной стороной руки, в которую через секунду взял оружие. — Не самый лучший выбор в твоей жизни, поверь мне.       Эйден нервно прикусил внутреннюю сторону щеки, принимая сидячее положение и глядя исподлобья. Вот же скотина.       По крайней мере он был достаточно честен, чтобы позволить ему встать и не нападал до тех пор, пока не заверился в том, что внимание Эйдена сосредоточено на нём.       «Вернись на место, — с угрюмой упёртостью подумал Эйден, обходя Хакона по кругу, не давая ему себя ударить, но и не отвечая пока атакой. — Пока мы лежали тут, можно было не драться, можно было поговорить, как ты и хотел. Ты же хотел этого, да? Чтобы я сказал тебе, почему я тогда ушёл?»       Забавно, но мысли в голове едва ли слишком часто формируются в настоящие слова, предложения, это скорее образы, словно музыка, ноты, которые пишут с запахов. И по выражению лица пилигрима абсолютно невозможно было понять, какие шестерёнки в какую сторону крутятся в данный момент, он тоже в тот момент мыслил только какими-то отрывочными, ненавязчивыми образами, от которых веяло чем-то нездоровым.       Были ещё какие-то разговоры, пока Эйден едва уходил от чужих атак, были вопросы о бегунах, о Лоан, о том, почему Хакон такой идиот. Всё, что было как-либо интересно Эйдену, всё, что могло бы позволить лучше понять. Он не запомнил точные отрывки из разговоров, но ответы чётко, намного чётче, чем раньше, позволили собрать до конца этот ебучий стеклянный пазл, на который он напарывался уже несколько раз, как на грабли.       Эйден бил почти через силу, но в то же время с неким фанатизмом, как бы глупо это не звучало. Пытался во время атаки отключать голову и действовать на чистых рефлексах, чтобы не остановиться перед самым ударом. Пытался забыть, не смотреть, с кем он дерётся. Как будто у него в голове был защитный механизм, не позволяющий причинять намеренный вред тому, к кому он так тянется. Он смог сдуру врезать пару раз Хакону по лицу, но этот злобный запал угасал, стоило увидеть, каким болезненным стало чужое выражение.       Как объяснить собственному сознанию, что им надо подраться? Как донести, что он не должен с восторгом улыбаться каждый раз, когда его видит?       Эйден ударил сильнее, злясь на собственные мысли, и выбил противника из равновесия.       — Тебе правда так нужен этот ключ, Хакон? — спросил, наконец, пилигрим, пока выдалась возможность передохнуть между ударами. — Или ты просто хочешь надрать мне задницу?       Мужчина хрипло рассмеялся и, перехватив покрепче рукоять оружия, вытер ладонью с губ кровь.       — Ты мне в психоаналитики записался, малыш? Я думал, вашего брата только бегать учат, — едко, слишком наигранно ядовито выдавил он, не успевая скрыть мелькнувшую в глазах вину за собственные слова. — Бьёшь, как девчонка! Куда делся тот, кто мог одним пинком выкидывать заражённых с крыши, прикрывая мою спину? Хочешь, чтобы успело всё зажить до свадьбы?       — Злишь-то зачем, — прорычал Эйден, напрягаясь и с силой пихая после обманного манёвра противника плечом в грудь, прямо спиной к стене, прижимая к горлу рукоять своего топора.       — Может, от твоей руки просто приятнее будет умереть, чем от угрызений совести, — сипло выдаёт тот, слабо пытаясь сопротивляться захвату.       — Ты же пришёл сюда за куском металла для Вальца, придурок.       — Пятьдесят на пятьдесят, малыш.       Пилигрим бессильно прорычал что-то в ответ на прозвище и убрал топор, позволяя бегуну опереться руками о колени в попытке отдышаться.       «Ненормальный», — скалится сознание и Эйден совсем не может понять, к кому именно оно обращается.       — Пожалуйста, хватит, — на выдохе охрипшим голосом выдаёт пилигрим, качая головой. — Я не хочу с тобой драться, Хакон.       Он ждал ещё каких-нибудь колкостей. Ждал дурацкого ехидства или того, что мужчина просто снова встанет и продолжит драться. Ждал чего угодно, но в последнюю очередь ожидал того, что произошло.       Хакон шумно и глубоко вздохнул, задирая голову, отклоняясь назад и упираясь макушкой в стену, и тихо рассмеялся. Дыша через раз, он немного нерешительно осел на пол, прикрывая глаза.       — Я тоже, малыш, я тоже. Знаешь, я… так устал, — он провёл рукой по лицу, тщетно пытаясь стереть кровь со скул и носа.       Пилигрим позволил себе слабо улыбнуться в ответ, всё ещё в ожидании удара, всё ещё будучи готовым к бою. Но нет, бывший его врагом ещё минуту назад, Хакон доверчиво держал глаза закрытыми, прислоняясь к стене храма и вызывая флэшбеки с их прошлой встречи.       Облегчённо выдохнув, Эйден тоже опустился на пол, сразу ощущая, каким грузом давит усталость теперь, когда все распри, драки и эмоциональные перепады отступили. Окружение опасно качнулось и пилигриму показалось, что он отключился на секунду. Хотя, после такой-то драки.       — Я уже начал бояться, что мне придётся самому учиться сёрфингу, — с утомлённым смешком выдал он, откидываясь на спину и блаженно рассматривая потолок долгих нескольких мгновений. Со стороны послышалось почти самодовольное фырканье.       — Ещё чего, малыш. Оставить тебя одного на такую серьёзную затею? Кто же тебя будет откачивать, когда ты едва не захлебнёшься?       Улыбка сама собой расползлась на лице, заставляя чувствовать, как болят скулы и челюсть, которой его обо что-то стукнул совсем недавно. Но как же он скучал по этим подколам. Он вообще не понимал, почему юмор этого придурка мало кому нравился. Разве это не поднимало им настроение хотя бы немного? А в такие мрачные времена, когда тебя каждый день могут сожрать, окажись ты не там, где надо, как казалось Эйдену, юмор вообще ценен, как золото.       Тяжело вздохнув, пилигрим глянул в сторону притихшего бегуна, оценивая его побитый вид и красочный синяк под глазом. Внезапно возникнувшему, абсолютно не поддающемуся объяснению порыву он сдался мгновенно.       — Давай помогу, — он рывком поднялся, замечая, как слабо поёжился от его слов Хакон. У него с собой теперь всё чаще был почти неиссякаемый запас марли, бинтов и разных лекарств. Всё чаще возникали сожаления о том, что не существует такой травы, которая была бы даже лучше ромашки и могла бы помогать вообще от всего, да ещё и заменять бинты. Как-то раз он услышал от торговца, что такое растение и правда существовало в прежнем мире, и росло везде, даже в больших городах у дороги.       — Не откажусь, — усмехнулся мужчина, наблюдая за тем, как Эйден достаёт нужные вещи и подходит ближе, устраиваясь рядом. — Сначала бьёшь, потом бинтами заматываешь? Странный ты, — покачал он головой, попробовав подтянуться и ровнее сесть к стене, но резко зашипел, потянувшись рукой к боку. — Блять… Все рёбра мне отбил, паршивец…       Пилигрим фыркнул, радуясь, что глаза быстро привыкали к полутьме и можно было не светить фонариком прямо в лицо. Сложно было разобрать из-за крови, где именно остались царапины на чужом лице, поэтому парень, игнорируя дежавю, свободной рукой мягко повернул голову бывшего приятеля к себе. Он едва подавил улыбку, стараясь сосредоточиться, когда Хакон забавно и недовольно нахмурился, поджав разбитые губы.       — Мне кажется, у нас какие-то нездоровые отношения, — ненавязчиво пытаясь увернуться от ткани, проворчал он, морщась, когда Эйден задевал свежие порезы. — То жизни друг другу спасаем, то убить пытаемся. А потом извиняемся.       — Не слышал что-то от тебя сейчас извинений. Вообще, мог бы, кстати, спасибо сказать, что я тебя терплю и не отвесил тебе прямо сейчас хорошего подзатыльника.       Хакон поражённо приподнял брови, искренне, хоть и коротко рассмеявшись.       — О, спасибо. Какая забота.       — Пошёл ты, — закатил глаза Эйден, заканчивая и понимая, что с лицом у бегуна дела обстоят явно лучше, чем с рёбрами. Он хотел было убрать руку, но её перехватили за запястье, заставляя невольно напрячься в один момент . Хакон больше не улыбался, но и не говорил ничего, хотя и было видно по его тёмному, пристальному взгляду, что он готов поддаться какой-то неуместно импульсивной идее то ли сказать что-то, то ли сделать.       Пилигрим, кажется, даже думать боялся, не то что шевелиться. Ощущение горячих пальцев на руке, видимо, вызвало небольшую перемычку в голове и парень мог лишь отстранённо заметить про себя, что даже с кучей ссадин Хакон выглядит всё так же хорошо. Глаза на мгновение спустились ниже, отмечая, что синяки на шее тоже уже проступили и следы его пальцев были достаточно отчётливо видны. Это помогло избавиться от наваждения.       Немного грубовато вырвав руку, Эйден поднялся, отряхиваясь и глядя в сторону. Почему всё должно быть так сложно, блять? Почему он просто не может сказать человеку, к которому так прикипела душа, мол, ты идёшь со мной и я больше никогда не отпущу твою руку? Почему ему вообще хочется, чтобы у него был такой человек, которому можно так сказать, получить согласие и потом абсолютно по-дурацки, беспечно улыбаться каждый раз, когда они встречаются глазами?       Задушить бы себя самого за такие мысли.       Пилигрим немного нервно шмыгнул носом, старательно игнорируя уперевшийся в него в ожидании цепкий тёмный взгляд.       Надо было что-то сказать. Надо было что-то сказать. Надо было что-то…       — Отлично. Спасибо, что не прихлопнул эту скотину вместо меня.       Наверное, впервые с того момента, как они сдружились, он готов был подраться с Лоан. И его начинало напрягать, что он второй раз собирался злить её из-за одного и того же мужика.