under the skin

      Когда он просыпался, в голове было так тихо, что даже показалось на несколько секунд, что он умер. Что его голова на самом деле уже не работает, как и остальное тело. Что всё кончилось и осталась только эта тишина.       Тишина была не только в голове, она была везде. Даже ветер утих, даже мошки, липнущие к ультрафиолету. Она была непривычной и её было слишком много, но Эйден не хотел открывать глаза, опасаясь нарушать эту тишину.             Первое, что он понял после этого — что вокруг на самом деле не так тихо, как казалось. Его собственное сопение, теряющееся в подушке, непривычно тихие хрипы заражённых где-то очень-очень далеко… Осторожные, крадущиеся, будто также не желающие нарушать покой шаги за стеной, чей-то шёпот, почти такой же неразличимый, как и два глубоких дыхания совсем рядом. Одно где-то снизу, а другое чуть поодаль.       Глаза открывать всё равно не хотелось. Эйден чуть напрягся, пытаясь понять, как он спит и где именно. Щека потёрлась о жестковатую ткань подушки, а левая рука, свисающая со спального места, неощутимо коснулась чего-то тёплого и шершавого внизу. Лениво, со странным детским ожиданием, он потянулся к этому тёплому и шершавому, чтобы наткнуться на такие знакомые по ощущениям пальцы.       Пусть его глаза были всё ещё закрыты, а никакими сверхъестественными способностями он не обладал, у него всё равно было стойкое чувство, что эта рука принадлежат тому самому человеку, с которым он хотел бы просыпаться каждое утро. Вопрос был разве что в том, почему они не спят вдвоём на одном диване.       Не думая, пилигрим сонно переплёл их пальцы, не встречая сопротивления и бессознательно улыбаясь, словно кот ласке, этому простому жесту. Хакон обычно не утруждал себя привычкой снимать перчатки перед сном, однако в этот раз, видимо, решил передумать. Было так приятно осязать всей ладонью кожу близкого человека, гладить шершавые мозолистые пальцы.       Кто-то хлопнул дверью снаружи. Совсем рядом, в этой же комнате кто-то с чувством потянулся, хрустя суставами и блаженной вздыхая. Хакон продолжал сопеть в подушку прямо под диваном, где спал Эйден.       Пилигрим вспомнил, как просыпался иногда в тех заброшенных, одиночных многоэтажках в лесу, забитых уфэшками. Было так тихо, почти не воняло мертвечиной. Казалось, что он просто остался совсем один в мире, один-единственный человечек на земле. В какой-то мере эта мысль приносила ему странное облегчение.       Осознание того, что рядом с ним точно в такой же предподъёмной неге пробуждаются два человека, что стали ему почти как семья за столь короткое время, дарило капельку самого настоящего, мимолётного счастья.       Оно ускользало быстрее, чем просыпался Эйден, не позволяя непрошенным слезам собираться в уголках глаз.       Лоан, перекатившись на бок, сонно прищурилась, лениво пнув из обыкновенной вредности развалившегося на спине ночного бегуна. Тот, моментально потеряв сон от резкого движения, напряжённо вздрогнул, сжав от неожиданности пальцы пилигрима в своей руке под лисье хихиканье бывшей. Её смех быстро оборвался задушенным шипением.       — Нечего лягаться. У тебя между прочим, ребро сломано. Тебе по статусу положено лежать в позе трупа, — шёпотом проворчал на неё Хакон, отворачиваясь лицом к дивану и мельком косясь на их с Эйденом сцепленные ладони. — А то разбудишь мою позднюю пташку.       — Умолкни, кокетка, — пересмотрев своё отношение к Хакону из-за наличия не до конца заживших переломов, Лоан передумала пинать его ещё раз. — Даже думать не хочу, что бы ты с ним сделал, если бы нам не пришлось спать в одной комнате.       — Запомни, Лоан, зависть женщину не красит, — уже чуть громче, с рычащей хрипотцой расплылся в улыбке бегун. Лоан пнула его ещё раз.       Эйден научился притворятся изображать мёртвого или спящего достаточно хорошо, чтобы эти двое ничего не заметили, когда аккуратно поднимались, стараясь его не разбудить. Хакон мягко, неохотно высвободил руку, присев на корточки рядом с личиком своей спящей красавицы. Пилигрим задней мыслью почему-то занервничал, что его могут раскрыть, такое странное чувство прямиком из детства, но нет, бегун только невесомо погладил его по щеке костяшками, щекоча кожу.       — Дай ему поспать, — злобно прошипела Лоан. Очевидно, она всё ещё не очень хорошо выносила его компанию. Эйден слышал шорохи, очень похожие на нечто, близкое к локальным подзатыльникам. Видимо, его подруга просто за шкирку оттащила бывшего от того, кто стал ей как младший братишка, не обращая внимания на чужое сопротивление.       — Не хочу хвастаться, но он мой парень, вообще-то, — капризно заявил бегун где-то на выходе, и по неровной, неуклюжей походке пилигрим догадался, что Лоан продолжала тащить его за ворот спиной назад. Это заставило улыбаться так, что с непривычки заболели скулы.       Они говорили что-то ещё, но конец этой перепалки уже заглушала осторожно прикрытая дверь.       Эйден неспешно разлепил глаза, протирая их пальцами, которые ещё совсем недавно сжимала знакомая ладонь. Он смотрел перед собой, чувствуя, как улыбка медленно, но верно сползает с губ, уступая место тому, что помогло Эйдену пока что не умереть от ножа в спину.       Он тяжело вздохнул. Здравствуй, реализм. Без тебя было не так уж и плохо.       А иногда так хотелось быть по натуре романтиком и мечтателем, витающим в облаках и верящим в сказки.       Он знал, что не может оставаться. Слишком многое он отдал, чтобы докопаться до правды. Он пришёл в этот город в надежде найти сестру. Увидеть её, увидеть её улыбку, услышать смех и впервые за столько лет поговорить с по-настоящему родным человеком.       В носу защипало от тут же схлынувшей волны слёз. Родные. Полузомби, задумавший перевернуть вверх дном целый город ради спасения дочери и девочка, которая должна была умереть ещё ребёнком. Хорошая семейка.       Если бы не было никакого вируса, Эйден сомневался, что когда-нибудь вообще покинул бы ту блядскую больницу, от стерильного запаха которой его начинало подташнивать каждый раз, как он на него натыкался.       У него было стойкое ощущение, что он не сделал в своей жизни ни единственного правильного выбора. Его поиски сестры привели к тому, что он по пути убил собственного отца и саму сестрёнку, чтобы, — что? Спасти город в котором ему столько раз ставили подножки и слали нахуй, что легче было по пальцам пересчитать тех, кто этого не сделал?       Ещё и умудрился нажраться дряни, которая превратила его в блядского мутанта, способного загрызть своего же приятеля?       Пилигрим сел на диване, отстранённо удивляясь тому, почему тот не скрипит, и тому, как не особо сильно болит всё тело. Он-то думал, что насчитал штук пять серьёзных ушибов и ранений, но нет. Чувствует себя практически как новенький.       Если не считать бури, с треском и громом разрушающей сознание. На плечи что-то давило, заставляя сутулиться и опускать голову.       Эйден, стараясь не смотреть по сторонам, чтобы не передумать ввиду собственной эпизодичной мягкотелости, шмыгнув носом, поднял с пола сумку, проверяя, там ли остались лежать все его вещи. Всё там, разве что маловато антизина. Ничего, захватит по дороге.       Так было лучше. Он знал это, это было разумно. Им не нужен ещё один поехавший, вдруг он по-настоящему двинет крышей в один прекрасный день и по Вилледору будет гонять бешеная, неубиваемая собака, жаждущая крови.       Нет, он не хотел бы, чтобы, когда он обратится, вокруг было столько людей. Он же их спас, как-никак. Пусть живут себе спокойно и без последней масштабной угрозы в своём мирке.       По-тихому свалить из «Рыбьего глаза» было проще сейчас, когда все, так сильно напившись и навеселившись, спали после попойки, — как никакого «праздновать»? Эйден, ты только что спас целый город! Ты единственный, кто хоть как-то двигал решение всех проблем этого места, попойке быть! — да и сам пилигрим был достаточно пронырливым, чтобы знать каждый запасной выход.       Он очень надеялся, что в лучах рассветного солнца не будет видно, как он убегает. Никакой записки, никакого объяснения, — это заняло бы время и дополнительную силу воли, а у Эйдена второго не хватило бы точно. Может, это было жестоко в какой-то мере, но на ум тут же приходили слова Хакона.       Не хочу снова причинять ей боль.       Пилигрим горько усмехнулся про себя, глядя на пустующие улицы у самой стены. Звучит всё ещё пиздец как благородно.       «Только не думай о нём, — Эйден с нарастающей нервозностью зажмурился на несколько секунд до чёрным кругов перед глазами. — Только не сейчас.»       Он уже почти за городом. Осталось совсем немного.       Может стоило повернуть назад? Они просто решат, что я выходил побыть один, всё ведь не должно быть так сложно… Может, ничего плохого не случится, если я останусь… Может, я всё ещё больше человек, чем сраный зомби-мутант…       — Эй! Ах ты хитрец! Забыл наш уговор?       Эйден боялся повернуться, боялся получить визуальное подтверждение, что один конкретный взбаламошенный таксист таки заметил его отсутствие.       Он стоял уже рядом, почти не запыхавшийся и такой счастливый, будто «его парень» не пытался только что буквально на его глазах сбежать в одиночку.       Вот оно. То, чего Эйден так боялся. Сердечко сделало кувырок через его голову и приземлилось в согревающее море бабочек. В груди что-то заболело, но при этом стало как-то по-особому приятно.       — Рядом со мной опасно, Хакон, — глядя побитым щенком, тихо отозвался он, осторожно сдерживая дрожь в голосе. Ночной бегун показательно фыркнул.       — Без тебя тоже опасно, малыш, — он покачал головой, вытаскивая из кармана что-то небольшое и блестящее. — Лови.       В руках оказалась холодная, серебряная фляжка с гравировкой в виде компасного вектора.       — Подарок от Фрэнка. Ну и от Лоан. Настоящий виски. Даже спрашивать страшно, где они его достали.       В носу опять противно защипало и Эйден, громко шмыгнув, спрятал фляжку, улыбаясь с таким видом, будто был готов расплакаться и отнюдь не в хорошем смысле. Он порывисто кивнул, вздыхая и подавая бывшему бегуну знак, чтобы тот, так уж и быть, следовал за ним. Как-никак, у них и правда был уговор. Он обещал провести его к океану.       Ему не стыдно было признавать, что он заметил, как Хакон не сдвинулся с места, всего через полтора шага. Он остановился, чтобы на него налетели сбоку, крепко обнимая за плечи, прижимая голову к основанию шеи. Пилигрим, почувствовав живое тепло знакомого тела, с недюжей силой стиснул рёбра Хакона в ответ, будто пытаясь таким способом прогнать подтачивающую края сознания истерику.       мне страшно, страшно, так страшно. пожалуйста, никогда не отпускай мою руку.       Эйден закрылся носом в жутко пахнущий дорожной пылью воротник Хакона, прижимаясь губами к шее, продолжая пытаться оставить в его костях пару трещин. Мужчина не возражал, позволяя пилигриму цепляться за него, словно утопающему, которому скинули веревочную лестницу к кораблю.       Они стояли так до тех пор, пока Эйден не вздохнул с настоящим облегчением, когда его, наконец, отпустило это чувство тревоги и безысходности. Он не знал, как его назвать, но был до отвратительного уверен в том, что оно ещё вернётся.       — Ну что, к океану, малыш?       Это было так непривычно — идти куда-то не в одиночку. В этот момент слова Спайка, которые он так любил повторять, показались настоящей глупостью. Как можно добровольно отказаться от такого? Это же ощущается таким жизненно важным, как дыхание. Чтобы рядом был тот, кто за тобой хоть на край света.       У Эйдена пошли мурашки по загривку от этой мысли. Наверное, у привязанности на самом деле есть другое название. Зависимость.       Но ведь ничего плохого не случится, если Хакон пойдёт с ним? Он же не сможет случайно задушить его во сне, верно?..       … Просыпаться было сложно, будто голова вот-вот взорвётся, если он не прекратит пытаться очнуться. Руки чесались, словно искусанные мошкарой, а глаза плавились прямо в черепушке. Он не знал, что произошло, но он чётко помнил обрывками из сна чьи-то слёзы и задыхающиеся крики. А ещё сестру и мёртвого Вальца у её кровати. Внутренности крутило до такой степени, что начинало тошнить.       В лицо лезли чьи-то пальцы и Эйден с не до конца сформированным омерзением с силой их прикусил, готовый ко вкусу гнили, земли и мертвечины. Ему пришлось как-то укусить одного заражённого, уже в Вилледоре, и он думал, что сознание так услужливо не позволяет ему это забыть.       Но на языке чётко стал ощущаться тёплый привкус железа. Такой противный, солоновато-кислый, от концентрации которого во рту которого начинало сводить челюсть, мгновенно заставил распахнуть глаза, из-за чего виски заболели ещё сильнее, а равновесие стало более неустойчивым, и Эйден невольно укусил чужие пальцы снова. Прямо под ним кто-то глухо и знакомо захрипел.       Он опустил глаза, чтобы увидеть, что его собственные руки сжимают горло Хакона, чью ладонь, пытающуюся отцепить бывшего бегуна от взбесившегося пилигрима, он и укусил во сне.       Эйден тут же попытался отскочить, отойти, но из-за головокружения у него получилось только свалиться в сторону. Из носа потекло что-то горячее, в горле пересохло. Его мучила жажда.       Он кинул косой взгляд на пытающегося отдышаться и откашляться мужчину, на чьей шее проступали отчётливые следы его пальцев. Мутновато-красная пелена, которую он поначалу даже не замечал, спала с глаз, и Эйден, опираясь руками, которые, как и всё тело, била лихорадочная дрожь, отполз на несколько шагов, прислонившись лбом к холодной стене высотки, в которой они остались на ночь. Холод бетона немного успокоил боль в голове.       нет, нет, нет, нет, только не это, пожалуйста, пожалуйста, чёрт, чёрт, чёрт, что же он наделал…       Глубокое, громкое, хриплое дыхание заставило пилигрима до скрежета сжать зубы, борясь с желанием боднуть стенку.       он же знал, знал, что сделает только хуже, знал, что ему нельзя с ним, знал, знал, и всё равно позволил…       — Эйден, — сипло позвал его Хакон, с лёгкой опаской пододвигаясь ближе, несмотря на всё ещё саднящее горло. Он прочистил горло ещё раз, сглотнув и оказавшись совсем рядом. — Эйден, малыш…       А потом его затопило неестественно громкой паникой. Дышать стало сложнее, в глотке комом встали слёзы, на затылок давила какая-то огромная, причиняющая дикую боль масса, заставляющая не то выть, не то кричать, хотя и казалось, будто он не издал ни звука. Впрочем, может так и было. Воздуха не хватало, но он не мог заставить себя успокоиться, чтобы нормально восстановить подачу кислорода.       На горячие щёки легли сравнительно холодные ладони, одна из которой мазала кожу чем-то влажным, пахнущим до отвратительного знакомо. Быть может, это была кровь, а может и размазанные, жгущие глазные яблоки слёзы, стекающие из-под зажмуренных до боли век. Ему что-то говорили, но звук шёл, словно под воду. Только какие-то невнятные, тихие интонации.       Через некоторое время одновременно дарящих покой и чувство вины поглаживаний по волосам, по ушам, по скулам, Эйден начал различать в хрипловатом шёпоте заботливо тише, тише, тише, тш, от которого хотелось плакать ещё сильнее, но это переставало казаться неправильным. От этого шёпота хотелось разрыдаться так, чтобы слёзы кончились, и их действительно становилось всё меньше, пока не остались задушенные всхлипы и вой от боли в груди, где недостаёт не особо важного органа, который сжимается в судороге, причиняя ещё больше страданий.       Тогда шёпот остановился на несколько мгновений, чтобы сухие губы прижались к мокрому от слёз и крови рту пилигрима.       Эйден невольно задержал дыхание, что-то несогласно, но неразличимо мыча в поцелуй, чувствуя, как его от этого колотит ещё сильнее, но при этом сама истерика останавливается за неимением необходимого воздуха.       Не открывая глаз, пилигрим послушно наклонил голову чуть вбок, позволяя с мягкой настойчивостью исследовать свой рот, в котором не так давно побывали пальцы бегуна. Собственные слёзы, слизанные с губ Хакона были с каким-то горьким привкусом, но он подозревал, что они просто смешались с кровью. Ладони на шее были такими невероятно ласковым, что брови снова в то ли обиде, то ли злой грусти сводились к переносице, а уголки губ кривились от непонимания почему, почему, почему ты это делаешь, я только что чуть тебя не убил, зачем ты меня успокаиваешь, дай мне ногой по лицу и беги отсюда, прошу, пожалуйста.       Через несколько минут Эйдена отпустило окончательно и он обессиленно уткнулся в плечо, которое скрывала одна только серая майка. Хакон продолжал растирать его спину одной рукой, перебирая короткий ёжик грязноватых волос другой.       — Мне нужно на воздух, — Эйден даже не знал, как спутник услышал его, он себя слышать не мог. Может, у него просто заложило уши от такого эмоционального перенапряжения. Ему помогли встать и он старался не смотреть ни на синяки на загорелой шее, ни на прокушенные пальцы. Он вообще не поднимал головы, просто шёл следом, не отпуская держащую так бережно непокусанную ладонь.       Они поднялись на крышу, на которую также тянулись длинные толстые кабели. Рядом с люком стояло несколько мощных УФ-ламп, которые были будто бы уменьшенными копиями тех, что освещали стадионы. Эйден смотрел на них, намеренно не глядя на Хакона, когда понял, что в стекле отражаются нежно-голубое небо и ярко-розовые облака, к горизонту превращающиеся в жёлто-оранжевые полоски, напоминающие картинки пустынь из книжек.       Пилигрим громко втянул свежий воздух через нос, всё ещё чувствуя, как колотится сердце.       Хакон пристроился на краю крыши, болтая ногами и Эйден мог только молча пялится ему в затылок.       — Садись, — почувствовав, видимо, тяжёлый взгляд спиной, коротким жестом подозвал он. Пилигрим опустил глаза на кроссовки, снова обретая вид совершившего вселенский проёб ребёнка.       — Я даже подходить к тебе боюсь, — честно ответил он, понимая, что дрожь в голосе скрыть не получается.       — Ты же сам знаешь, что меня не так просто убить, малыш, — он умудрялся звучать так игриво, что Эйден, повинуясь щенячьей преданности, сжимающей внутренности, с обречённый вздохом побрёл к нему.       Пауза не успела перерости в неловкую, пока Хакон собирался с мыслями, но у Эйдена язык сработал шустрее.       — Мне очень жаль.       — Прекрати, — фыркнул бывший бегун. Пилигрим поднял глаза на него, вспоминая вдруг их первый разговор. Ту его часть, что прошла на улице, под закатным солнцем.       Возможно, такой эффектный свет, в котором можно было рассмотреть каждую морщинку в уголках карих глаз тогда и заставил Эйдена каким-то бессознательным кусочком решить вот этот. Он нам нужен.       Хотелось положить голову ему на колени и слёзно просить прощения, пока само слово «прости» не потеряет значение.       — Ты же не мог знать, что так получится. У пилигримов вроде нет расположенности ко всяким мистическим способностям, — ехидно заметил Хакон, прикрывая глаза и с наслаждением подставляя лицо солнцу. Где-то внизу прыгун визгливо прохрипел, потянувшись к ним рукой.       — Но я же знал, что могу однажды попытаться тебя убить.       — Завязывай говорю. Пускай это будет на моей совести, — это ведь я скормил тебе первый ингибитор, — он повёл плечами. — К тому же это был не просто приступ, у тебя была… паническая атака, кажется.       Эйден тут же опустил голову. Отлично. Дополнительные беды с башкой.       — Мне просто приснилось что-то очень… грустное.       — Такое бывает, когда с тобой случается слишком много всякого дерьма. С Лоан было что-то похоже пару раз. Я научился справляться с этим, так что тебе даже повезло.       Щёку тут же опалило фантомным горячим дыханием из воспоминаний, а кожу возле губ защекотала короткая бородка. Эйден шмыгнул носом.       — А я надеялся, что наш первый поцелуй будет в стиле спящей красавицы.       Хакон засмеялся неожиданно громко, что, впрочем не мешало Эйден улыбаться от этого, как грустной собачонке.       — Ну ты даёшь! Неужели всё ещё веришь в сказки, парень? — отсмеявшись, с отдающей необъяснимой болью в сердце горечью хрипло спросил Хакон, опустив голову и кривовато ухмыляясь. Эта улыбка была такой усталой и грустной, но при этом восторженно спокойной, что Эйден мог бы сказать, что она вполне подходила тому, что происходило в мире. Бушующий вирус, который хочет тебя поглотить, разрушенные города, заброшенные и заросшие высотки и целые затопленные районы, на которые так красиво падает свет рыжего, огромного, заходящего светила.       — Это похоже на сказку, — выдохнул пилигрим, не сводя глаз с Хакона, по волосам которого проезжались лучи заката. Бывший бегун хитро покосился на него, вздёргивая подбородок. Эйден не мог поверить, что именно его он буквально десять минут назад пытался задушить.       — Значит, мы будем жить долго и счастливо? — он улыбнулся чуть шире. Но Эйден знал, что Хакон обычно любил смеяться с таких сентиментальных заявлений. А сейчас ему как будто даже не хотелось. — Я бы не отказался от замка у океана.       Пришлось только грустно покачать головой, отворачиваясь к горизонту и прикрывая глаза.       — У настоящих сказок нет хороших концов, — шёпотом выдал пилигрим, втолковывая это скорее самому себе. Мысли зацепились за воспоминания о кошмаре, об подолгу непроходящих вспышках той животной ярости. Это больше не вызывало такого страха, уже нет.       Наверное, он и правда верил в сказки, раз смог смириться с фактом того, что никакого долго и счастливо не будет. И скорее всего одному из них позже придётся хоронить другого и дальше справляться в одиночку.       Но он знал, чувствовал, что сможет справиться, что бы ни случилось, он справится, даже если останется сам по себе. Но только если сможет навсегда запомнить ощущение родной, покрытой шрамами и мозолями руки, ласково, но крепко сжимающей его пальцы.       Он достаточно всего похоронил. Он достаточно долго не позволял себе просто быть человеком. Он достаточно переживал из-за того, чему не может помешать.       Он хочет просто пожить. Рядом с тем человеком, который не хотел его бросать, что бы с ними ни случалось. И даже если они не успеют дойти до океана, Эйден хотел, чтобы Хакон знал, он хотел, очень хотел сказать ему то единственно важное, что он держал в голове последние несколько недель.       Он повернулся и, любуясь тем, как карие радужки сидящего напротив высветляются в более нежный цвет в свете солнца.       — Останься со мной.       Это прозвучало так отчаянно, так звеняще тихо, но с той же глубиной, с какой пилигрим провалился каждый раз в эту мысль.       Сбоку послышался мягкий смешок, настолько искренний, насколько и обречённый. Блять, да, — подумал Эйден. — Ты точно знал, на что идёшь, придурок.       — Всегда, малыш, — он поднёс покрытую шрамами ладонь пилигрима тыльной стороной к губам. — Пока смерть не разлучит нас.