under the skin

      Когда он нашёл ту фотографию, он разозлился не столько на тех, кто был на ней изображён, сколько на себя из-за того, что ему захотелось так же. Куковать где-то в таком уютном, тёплом гнёздышке с любимым человеком, пока где-то за стеной болезнь и заражённые вовсю разрушают город и остатки цивилизации. Романтика, мать её, в самом отчаянном её виде. Когда тебе нечего терять и ты даже не уверен, что сможешь завтра дойти до дома живым.       Может, они смогли бы даже организовать приличную атмосферу уюта в том доме, в котором они со Спайком любовались видами в последнюю встречу.       Уходя, не без желания уронить где-нибудь рядом с кроватью чужой квартиры спичку и бензин, он ещё раз глянул на немного кривоватые, пожелтевшие зарисовки. Теперь эти спина и чёрная макушка и правда выглядели знакомыми. Может, у него тоже получится так рисовать? Это кажется милым. Правда, эта нелепая тяга к рисованию вылилась исключительно из мысли о том, что он тоже мог бы наблюдать за тем, как этот придурок спит под боком, безмятежно уткнувшись носом в подушку.       С другой стороны, вместо того, чтобы рисовать его спящим, можно было бы провести по этой спине рукой, мягко взъерошить волосы, прогоняя сон не самым варварским способом.       Ещё и стихи с кассетой. Эйдену до скрипа зубов было неприятно признаваться себе в этой мальчишеской, глупой зависти. Пусть и таким отношениям, которые Лоан вспоминала с неприязнью, пусть, вероятно, являющимся не самым замечательным примером проявления тёплых чувств, но у него-то не было даже этого.       Ни вина, ни тёплой кровати, ни спокойного места, где тебя ждут, ни крепких объятий, ни ласковых прикосновений…       Он едва смог, сидя на краю той крыши и пялясь в горизонт, дожидаясь Лоан, запихнуть эти дурацкие, опасные, — не делай так, Эйден, — мысли поглубже, чтобы не мешали.       Но разве такое может, блять, не мешать.       И как он должен теперь ненавидеть эту скотину?       Лоан говорила, что была наивной и Эйден нервно усмехался про себя с мыслью о том, что он точно такой же. Разницей было то, что его боевая подруга может злиться на своего бывшего, а он и бывшим его назвать не может, и злиться на него тоже не способен.       Каждый раз, когда он пытался злиться на него, а не на ситуацию, в памяти всплывало его первое знакомство с местными и то, как, в лёгком неадеквате после близкого превращения, перед ним маячило лицо бегуна, так внимательно осматривающего на наличие серьёзных повреждений. И потом этот яркий, солнечный закат, в который этот вписывался просто непозволительно правильно. Картинка, застывшая где-то в голове, казалась чем-то из разряда романтической фантастики.       Хотелось спросить у Лоан потом, — очень хотелось, — про стихи. Он же был пилигримом, ему едва ли попадались слоганы из журналов, забавные, карикатурные, но такие нежности? Он целые книги в руках держал разве что в детстве или если это были справочники по выживанию.       Разбиваются ли у пилигримов сердца, Лоан? Если ты спрашиваешь про одного конкретного, то в этом городе его сердце пережило блядскую неделю в ебучем парке аттракционов для серийных убийц.       Спайк как-то рассказывал, что его посылали передать книгу на испанском и что это была чистой воды сахарная трагедия. Эйдену даже не было интересно тогда, как эта книга называлась. Сейчас ему хотелось узнать её конец.       Отвратительно. Никогда в его жизни не было столько чувственных соплей и эмоциональных качелей. Слепая преданность, ликование, страх, тоска, бешенство, обожание, зависть, снова тоска. Как же хотелось повернуть время вспять и, как говорил Киллиан, чтобы никаких Хаконов и никаких проблем больше в его жизни не было.       Бесит. Раздражает. Руки так и чесались врезать.       После драки, честно говоря, ничего не изменилось. Всё так же бесил. Раздражал. Хотелось рычать на него и ходить кругами, как злая, но прирученная кошка. Царапаться, но ластиться к ладоням. Как так вышло, что из всех, к кому можно было питать самые, что ни на есть, не дружеские чувства, он выбрал того, о ком все отзывались в наиболее предостерегающем ключе?       Эйден шмыгнул носом, тяжко вздыхая. Лоан чуть-чуть психанула и он получил ещё раз по лицу. Не так сильно, как на телебашне, но из-за неожиданности прикусил себе язык.       Да сдалась ему эта драма с нестабильными переменными. Мотало, как флюгер на самых высоких шпилях: то съебаться поскорее нахуй из этого города, то броситься за кем-нибудь из этих двоих. За Лоан — чтобы спросить про Хакона и напомнить себе ещё раз, как он сам выглядит со стороны; за Хаконом — чтобы продолжать получать свою дозу смешанных, ярких эмоций. Может, поэтому люди начинают с кем-то отношения? Потому что становятся зависимы от этого необъятного, дикого счастья, когда видят того самого?       Надо было держаться подальше от этого места. Мало того, что никуда без ингибиторов, так ещё и никуда без этого теперь. Хоть ты волком вой, как говорил Спайк.       Он глотнул ещё прохладной водички — глядишь, язык будет не так сильно болеть. Лоан почти виновато пихнула его в плечо и буркнула извинения. Фрэнк ворчал что-то про то, что из него вышел бы неплохой ночной бегун. Эйден только согласно кивал и пил дальше, раздумывая о том, куда мог уйти Хакон. Он не хотел идти дальше, пока не узнает, что эта скотина хотя бы живая.       Надо либо прекратить называть его скотиной, либо прекратить делать это с такой теплотой.       Если бы он не задерживал дыхание каждый раз, когда бывший ночной бегун появлялся в его поле зрения, то захлебнулся бы водой. В тот момент Эйден даже не задумывался, мог ли именно он стать ключевым фактором в решении Хакона объявиться в «Рыбьем Глазе». «Он здесь, — радостно скакало в голове, пока парень не мог ни убрать кружку уже ото рта, ни отвести от этого придурка взгляд. — Он, сука, здесь и только пусть кто попробует что сказать против.»       Эйден, отводя взгляд в сторону, допивал свою воду, пока Фрэнк с недовольным снисхождением говорил Хакону, что тот может остаться. Бывший бегун в свою очередь постоянно косился в сторону пилигрима, заставляя радостную Лоан улыбаться чуточку более угрожающе.       На улице было прохладнее и это помогло слегка прочистить голову. Набрав в лёгкие побольше холодного осеннего воздуха, который оседал внутри чем-то болезненно тяжёлым, как крупная пыль, можно было, наконец, избавиться от этого горячечно-душного ощущения, которое капало на мозги с тех самых пор, как он притащил своей подруге новые кроссовки. Теперь ведь ему не нужно волноваться за них. Всё ведь стало проще.       Почему это когда-то вдруг стало сложным Эйден понять никак не мог. Скорее всего, это всё из-за того, что он в городе, где немало людей. Люди всегда всё усложняют.       У Фрэнка есть его новое радио и новая более-менее приемлемая цель в жизни. Лоан успокоилась и нашла себе занятие получше, чем просто бегать и убивать людей. Хакон вернулся, и Эйден с неким облегчением понимал, что все максимально глобальные проёбы этот придурок уже совершил и, раз пилигрим простил ему их, то уже ничто не сможет усугубить эти отношения, какими бы они ни были.       У него, может, всё ещё есть куча скелетов во всех шкафах и подъящичках, но Эйден уже узнал всё, что ему пока нужно было. Он знал, какие ошибки совершил его бывший напарник, знал, что и последней сволочью этот идиот тоже не был. Знал, что он может вести себя как мудак, но может и весьма читабельно подписывать фотографии стихами. Знал, что у него неплохой музыкальный вкус, есть маленькая слабость к старым книгам и к вину, как у Хуана, но что иногда он бывает до невыносимого упрямым.       Он решил не идти с Фрэнком и остальными на телебашню, но он хотел защищать тех, кто ему дорог. От этого становилось так грустно, что Эйден слабо улыбался, опуская взгляд. Зато он сможет остаться. Больше между ними не могло быть никаких тайн страшнее той, которую они уже перетерпели.       Бывший пьяница и главный ворчун всея округи рассказал, где искать учёного из ВГМ, а Лоан предложила поговорить, что являлось прекрасным предлогом остаться до тех пор, пока снаружи окончательно не накроет всё темнотой и можно будет задержаться на ночь, чтобы не тащиться в Старый Вилледор в такую темень без сил. А ещё можно будет перехватить это ходячее недоразумение.       Начинало создаваться впечатление, что они с Лоан нашли друг друга, как лучшие подружки, делящиеся переживаниями на почве обоюдного разочарования в парне, который им нравился. Это было забавно и даже немного… успокаивало. Когда она не говорила, что хочет придушить эту скотину и не ворошила огромную кучу с проблемами всего города.       Их разговор так грубо прервали — для кого как, судорожно соображал про себя Эйден, чей первый поцелуй едва не украла девушка, которая ему была дорога исключительно как друг. Прервал их как раз тот самый человек, который просто мастерски научился выбирать неподходящий момент для появления и который как раз и нужен был пилигриму. Моральная встряска намечалась грозовой мощи.       Эйдена раздражала эта хаконовская недавно приобретенная где-то способность бесить каждым своим действием в той же степени, в какой восхищала.       Если судить по взгляду Лоан, то та точно была готова скинуть их обоих с крыши быстрее, чем пилигрим успел бы среагировать и раскрыть параплан, но он, кажется, смог своим извиняющимся щенячьим взглядом ментально отговорить девушку от опрометчивых поступков. Хакон отделался лишь показательно грубым толчком в плечо.       Фрэнку стоило приложить больше усилий к его вербовке, раз Эйден так помогал этой бешеной девчонке сохранять их пресловутое равновесие. Пусть и делал он это в основном из собственных соображений и ради личной выгоды.       — Всё новое — хорошо забытое старое, да? — мужчина, оставшись один на один на крыше с пилигримом, ехидно усмехнулся, и Эйден мог бы сказать, что эта игривость искренняя, но только если бы ему после этого в знакомой манере лукаво подмигнули, щуря глаза. Без этого простого, незначительного, незаметного действия шутка казалась незаконченной и пропитанной чем-то виновато-уязвлённым. Это из-за Лоан? Или из-за него?       Показалось, буквально на мгновение, что это могло звучать как обещание того самого. Теплых, сонных деньков в постели в укромном, тихом месте, где их никто не смог бы найти и побеспокоить и можно было бы делать всё, что захочется…       Ему сказали что-то ещё, не слишком важное, что Эйден благополучно пропустил мимо ушей, уйдя в себя на несколько секунд. Хакон, кивнув то ли ему, то ли себе, направился к выходу, не говоря больше ничего лишнего. У него есть дела поважнее, он и так уже помог ему тем, что отговорил Лоан от его убийства. Зачем мешать. Он натворил достаточно.       — Подожди, — пилигрим, опомнившись, перехватил бегуна под локоть, не позволяя уйти от разговора. Если этот вечер должен был стать складом откровений в воспоминаниях Эйдена, то он их вытрясет со всех, с кого ему хочется. — Я хотел поговорить. Нет, не так. Нам надо поговорить.       Хакон остановился, не пытаясь сбросить руку парня, но и не разворачиваясь к нему полностью, словно ожидая, какой будет тема этого «разговора» и стоит ли она того, чтобы полноценно вслушиваться. Неужели эта скотина ещё дуется? Или это что-то другое?       Пилигрим, впрочем, не спешил развивать беседу, не желая продолжать её до тех пор, пока всё внимание собеседника не будет приковано к нему. Вздохнув, Хакон покачал про себя головой, разворачиваясь всем корпусом и терпеливо улыбаясь.       — Знаешь, такие разговоры всегда казались мне самыми страшными, особенно когда начинались после общения с бывшими, — неуверенно выдал он.       — Мы с ней просто друзья, — пояснил пилигрим слишком спокойно, сосредоточившись больше на реакции вернувшегося в небольшую лигу его замечательных, немного поехавших союзников, приятеля. Тот лишь пожал плечами, отводя глаза в сторону. Что за детский сад. Будешь игнорировать меня теперь всю жизнь и притворяться перед остальными, что мы верные напарники? Нет уж, хрен там плавал.       — Поверь мне, малыш, с простыми друзьями эта бестия ничем таким не делится.       Эйден невольно дёрнулся от этого прозвища, да так, что чуть не защемило нерв на шее. А этот придурок улыбался в своё удовольствие.       — Неужели я слышу нотки ревности? — с капелькой яда фыркнул пилигрим. На улице начинало холодать, к слову. Хорошо бы зайти внутрь. Ещё лучше — найти свободную комнату для приватного разговора, желательно с замком. Парень поежился и чуть повёл плечом в сторону, стараясь не позволять ветру залезать под воротник. — Конечно, — покачал головой мужчина. — Впрочем, я прекрасно понимаю Лоан. У тебя временами такое очаровательно наивное выражение лица, — он прижал ладонь к груди, прикрывая глаза и продолжая тихо посмеиваться. Эйден даже немного отвлёкся на это, ему всегда нравилось, как звучит чужой смех. Особенно его смех. Что за дурацкое чувство бабочек в животе.       «Выпендрежник», — подумал про себя пилигрим, не в силах перестать улыбаться. Сколько ещё ему времени надо, чтобы просто перестать уже так реагировать на это?       Чувство какой-то неприятной, оседающей тревожным налётом в мозгах неловкости становилось почти невыносимым.       Вспомнилось, как они впервые разговаривали. Как девочки хотели его прибить, а Хакон так заботливо рассматривал, так близко, что Эйден на всю жизнь запомнил черты его лица. Этот шрам на правой брови, родинка на щеке и эта мимика…       Давящее чувство какого-то близкого большого пиздеца чертовски сильно напрягало.       Давай, парень, не трусь. Ты живёшь в мире, где каждый вздох как последний.       — Ты меня бесишь, — не отводя глаз, выдал он. Хакон, ошарашенный немного таким заявлением, невольно поймал его взгляд, приподняв брови, и затаил дыхание. — Бесишь тем, что я не могу на тебя злиться.       Бывший бегун чуть прищурился, очаровательно ухмыляясь.       Хотелось уже отпустить эти чувства. Пока он их сдерживал рядом с ним, то даже думать становилось сложнее, голова кипела, как масло на огне.       Глубоко вздохнув, он немного грубо схватил напарника за плечо, потянув за собой, не слишком сильно, убеждаясь, что тот идёт сам и не надо его тащить насильно. Преимущество того, что он постоянно прибегал проведать, не спился ли там вусмерть старина Фрэнк было в том, что Эйден выучил практически полностью план всего заведения, поэтому точно знал, в каких комнатах на втором этаже есть замки.       Запихнув что-то не слишком возмущённо бормотавшего про себя бегуна в комнату и закрыв за ними дверь, пилигрим прикрыл на секунду глаза, собирая все нужные мысли в кучу.       Просто скажи. Ты же один раз живёшь, мать тебя за ногу. Люди же так и делают, если кто-то слишком долго не выходит у них из головы, верно? Говорят с ними.       «Поговори со мной», — всплывают в голове такие успокаивающе взволнованные слова.       Кажется, чем дольше это тянется, тем больше чего-то негативного, грязного, тяжёлого загружает сознание, заставляя нервничать, раздражаться от каждой мелочи. Эйден ещё раз вздохнул, делая шаг вперёд и сокращая и так небольшое расстояние между ними. Они одного роста, надо же.       — Подожди, — вдруг остановил его Хакон, тоже подходя ближе и заставляя забыть о таком понятии, как личное пространство. Не то чтобы Эйден, проводящий большую часть своего времени в компании постоянно меняющего направление ветра и тропинок, что-то о таком знал.       Зато прекрасно вспоминалось значение слов «интимность» и «близко». Очень близко. Он мог рассмотреть затянувшиеся шрамы на той стороне чужой шеи, которая освещалась неоновой уфэшкой. Было видно даже начало тех самых ран от Лазаря.       — Я должен сказать первым, — у пилигрима было стойкое ощущение того, что, попробуй он прервать бывшего бегуна, ему попросту зажали бы рот рукой. Мужчина выдохнул, качая про себя головой. Он поднял руки на уровень его плеч, не сразу решаясь коснуться, вводя тем самым Эйдена в лёгкое замешательство. — Я должен извиниться. За всю хуйню, которая с тобой из-за меня случилась, — парень невольно подумал, что ничего особо страшного, на самом деле и не произошло. По крайней мере, с ним. — За то, что врал. И за то, что пытался тебя убить. И наговорил всякого.       Он покачал про себя головой, неловко откашлявшись. Видимо, он и правда нечасто так дежурно извиняется.       — Прости.       — Прости? Ты скинул меня с такой высоты! — без обиды, скорее с наигранным упрёком возмутился пилигрим. — Не то чтобы я всё ещё злился, но это было чертовски больно! — плечи приятно грели чужие сильные руки, намеренно держащие его слишком мягко, словно нечто хрупкое, что рассыплется, стоит нажать сильнее. Мужчина кривовато усмехнулся, глянув в сторону.       — Да, я знаю, знаю. И перед тобой я чувствую себя даже ещё более виноватым, чем перед Лоан или… Фрэнком. Ты… хороший парень, Эйден, — пилигрим с весьма смешанными эмоциями понял, что ожидает приевшегося прозвища. Какой ужас. Неужели ему теперь нужна ещё и эта ванильная привычка партнёра давать всякие прозвища? — Ты так стремишься помочь чуть ли не всем подряд, что меня буквально каждый раз тянет смотреть на тебя, как на восьмое чудо света. Ты не заслужил, чтобы тебя вот так втягивали в каждую проблему этой ебучей драмы.       «Неужели настоящие извинения? , — пилигрим немного плутовато и растерянно улыбнулся. — А я думал, не дождусь. Похоже, кое-кто всё же умеет признавать свои ошибки.»       — Я не злюсь, — потерянно отозвался пилигрим, теряясь в карих глазах. Они приковывали к себе внимание не хуже молнии в особо затяжные грозы. Хакон обречённо вздохнул, снисходительно улыбаясь.       — Я знаю, малыш, — обращаясь будто бы к ребёнку, прикрыл глаза он. — Я, конечно, могу вести себя, как мудак, но я же не слепой. Ты ко мне тянешься, как мотылёк к лампочке, — в чужом голосе появилась такая насмешливая нежность, что Эйден почувствовал, как теплеют щёки. — Но, ты точно уверен, что тебе не будет лучше, если я буду держаться подальше?       Да хер ты угадал, придурок. Я хочу видеть тебя чаще, чем кого-либо здесь, знать, что ты в норме, что всё ещё подбешиваешь Лоан одним своим присутствием и всех остальных своими дурацкими шутками.       — Ты мне нужен, — выпалил Эйден, стараясь не позволять больше Хакону прерывать зрительный контакт. Он хочет видеть ясно каждую его эмоцию. Хочет насмотреться в эти глаза, такие тёмные, что иногда даже сложно найти зрачок. Мужчина слегка оцепенел, ожидая, видимо, продолжения. — И я ничего не могу с этим поделать. Даже зная, что это ты убил Лукаса и оставил тогда ночных бегунов и… Лоан, — он едва заметно поджал губы, отводя-таки взгляд.       — Это всё мой акцент, да? — пытаясь отвлечься на игривость и флирт, заторможено усмехнулся Хакон, начиная выводить этим Эйдена из себя. — На самом деле мой родной язык — французский. Я даже могу вспомнить пару неприличных стишков…       — Хватит пытаться перевести тему, — зашипел парень, вцепляясь пальцами в напряжённые предплечья собеседника. Тот слегка попятился, потихоньку упираясь в стенку за спиной. — Не хочешь, чтобы я больше об этом упоминал? Ладно, хер с ним. Сам прекрасно знаешь, что накосячил. Но с темы не сходи.       Мужчина искоса глянул на него, молча, одними глазами показывая, что будет стараться не срываться на нервах в новые, немного неуместные подколы.       — Ума, блять, не приложу, как ты умудряешься завязать отношения, — любые, чтоб тебя, — с теми, кто потом из-за таких отношений будет пытаться тебя прикончить, — обречённо покачал головой пилигрим, слабо усмехнувшись. — Ты это специально сделал, скажи? Ты же не просто так меня тогда забрал с Базара, да? Уже тогда думал о том, как я смогу помочь тебе свалить отсюда?       Где-то под боком кольнуло неприятное, лёгкое чувство ожидания того, что ответ будет положительным. Что эта скотина сейчас возьмёт и выложит последние карты на стол, сдастся и ответит «да, малыш, всё так и было». Пилигрим честно пообещал себе, что сломает ему переносицу, если это так.       Хакон отвёл глаза в сторону и это было расценено, почти как подтверждение опасений Эйдена. Но нет. Бывший ночной бегун однозначно неловко почесал загривок, поджимая губы.       — Прекрати. Первой мыслью, когда я увидел, что они собраются тебя вздернуть, было «спасай парнишку». Как долбанный триггер. Я только когда притащил тебя к девочкам, рассмотрел значок, — теперь он выглядел определённо растерянным. Кажется, Эйден никогда не сможет вдоволь насмотреться на разнообразие его эмоций. — Просто меня к тебе будто пиздец тянуло, ещё с того момента, — Эйден, будто стараясь получше высмотреть в карих глазах напротив намёки на ложь или недосказанность, отпустил предплечья, но цепко и плавно ухватил мужчину за шиворот. — Подумал, что мы могли бы стать отличными напарниками. Может, ты мне понравился, потому что ты пилигрим и у вас в голове не пойми чего творится? В общем, бесповоротно попал под действие твоего эйденовского обаяния.       — Что ты врёшь, — желая разогнать последние капли недоверия, прошипел парень, слегка тряхнув приятеля за грудь. Хакон поджал губы, стискивая зубы, что прекрасно выдавало его волнение.       — Это правда. Или ты думаешь, что я не вру, только когда мы друг из друга дерьмо выбиваем?       Он знал, чётко видел и в своей голове красным полужирным шрифтом, как и в тёмных, ясных глазах напротив, совсем рядом, что, если он не сделает, что ему хочется, то этот разговор, — от самого начала и до конца, — будет абсолютно бессмысленным. В сознании что-то щёлкнуло и вдруг подумалось, что Хакон знал, — ещё когда его только цапнули под локоть, останавливая на полпути к выходу, — что закончится либо этим, либо Эйденом, который сам скинет его с крыши к херам собачьим.       Блять, эта скотина ведь строит предложения так, будто пытается манипулировать.       — Ладно, допустим, — севшим голосом отозвался парень, сжимая ворот чужой одежды чуть крепче. — Но тогда хватит ходить вокруг да около. Скажи прямо: раз ты у нас такой умник и всё прекрасно понимаешь, оно тебе самому надо? Ты правда хочешь, чтобы я опять за тобой хвостиком бегал?       Мужчина шумно выдохнул, кажется, не готовый к такому вопросу в лоб.       — То есть другие варианты априори отсекаются? — шёпотом уточнил он, мягко так, но не жалостливо, по-хаконовски, получив от Эйдена несильный удар в плечо.       — Хакон. Отвечай нормально.       Может быть, он просто разучился в один из переломных моментов своей жизни разговаривать без этих увиливаний и ехидного блеска в глазах. Потому что вместо ответа на загривок пилигрима легла ладонь, наклоняя ближе, в то время как во взгляде бывшего бегуна чуть ли не по буквами читалась такая непривычно открытая, ласковая мания, что любые слова казались абсолютно ненужными.       Эйден глубоко вздохнул, чувствуя, как вместо лёгкой сонливости после случившегося за день в голову ударяет что-то такое ядерное, живое, энергичное, но до мерзости ванильное. Господи, ему как будто было снова пятнадцать и он вернулся в тот самый бешеный, скачущий гормонами период, когда хотелось всего и сразу и который он промотал, пытаясь научиться быстро убегать от заражённых. Впрочем, сколько бы Спайк не шутил про то, что они не молодеют, у него даже ещё третий десяток не вышел.       Хотелось побыть таким самовлюблённым эгоистом, которого любят, обнимают и целуют, когда захочется, и говорят красивые слова, и гладят по головке, и обещают никогда не бросать. Эйдену так казалось, что только этот кареглазый, с ехидным прищуром и постоянно взлохмаченной причёской может ему это дать.       Чужая рука как-то враз, совсем незаметно оказалась на пояснице, оглаживая спину и бока. Даже сквозь одежду чувствовалось, какая она горячая. Впрочем, ничего более серьёзного мужчина пока не предпринимал, заставляя Эйдена чуть ли не дрожать от ожидания и перенапряжения.       Вдруг до щекочущих весь позвоночник изнутри мурашек ясно стала ощущаться разница в возрасте. Внимание заострилось на по определению постоянно чуть-чуть уставшем взгляде, морщинках в уголках глаз, некой ауре уверенности и понимания. Так захотелось этому подчиниться, унять свою бьющую через край энергию и вечную спешку, чтобы чужие пальцы до боли сжимали талию, до синяков, которые потом месяц не сойдут, чтобы кусали за шею до звёздочек перед глазами и подкашивающихся коленок.       Интересно, сколько ему лет? И сколько ошибок можно было совершить за эти годы? Эйден душу бы кому подороже продал за возможность узнать хотя бы часть из них. Как же быстро он забыл про то, что одна из ошибок, за которую Хакон только что извинялся — ложь и пара попыток его убить. Но он просто ничего не мог с собой поделать. Ему вдруг захотелось узнать о нём всё. Хотелось залезть к нему в голову, спрашивать, как он себя чувствует и что ему нравится. Эта лёгкая одержимость была невыносима буквально до скрежета зубов.       Может, это какая-то болезнь? Может, на него так действуют заражение и ингибиторы? Не могут ведь нормальные люди вести себя так. И чувствовать так. Даже когда кто-то нравится.       Или такая херня была и до биоапокалипсиса? Или люди и правда всегда были такими нелогичными, бешеными, чувствительными до одури?       Что-то подсказывало Эйдену, шептало таким назойливым, тонким голоском, что да, да, глупый, было, поэтому хватит сопротивляться. Рассудительность же тактично намекала, что такими были разве что те, кто жил этой энергией, этой волей к постоянному движению и желанию пробовать всё, что можно.       В голову ударило, что Хакон, наверное, тоже мог быть таким, когда ему было под восемнадцать. Таким же неусидчивым, бескомпромиссным и немного диким. Эйдену нравилась эта мысль.       — Видел бы ты себя со стороны сейчас. Не то взорвёшься, не то расцелуешь меня прямо здесь, — вернул его в реальность горячий шёпот. Теперь уже его припёрли каким-то незаметно плавным движением к стене. Впрочем, было сложновато обращать внимание на это сейчас, когда в голове творился настоящий бардак и Эйден вообще не мог понять, что он думает, потому что мыслей стало как-то слишком много. Будто он пытался на одном чистом листе выдать сразу несколько сюжетных линий и они смешались во что-то одно, абсолютно неподвластное разбору на составляющие.       — Ты слишком много думаешь, — замечая, в каком лёгком ступоре находится парнишка, Хакон тихо рассмеялся. Эйден воспринял эти слова как приказ к сбросу до заводских настроек.       Сжав пальцы на воротнике чужой одежды почти до боли на несколько секунд, пилигрим обессиленно выдохнул, прикрывая глаза, и, медленно качнувшись вперёд, уткнулся лицом в изгиб загорелой шеи. Втянув полной грудью этот запах близкого, дорогого человека, такой тёплый, притягательный, который ни с чем не спутаешь, с примесью дорожной пыли и пота, Эйден оторвался от стены, смещая ладони и прижимаясь как можно ближе к застывшему в нерешительности мужчине. Все силы куда-то делись и сложно было даже сжать руки на скрытых под тканью лопатках бегуна. Голова кружилась и пол под ногами так качался, что появлялось лёгкое чувство невесомости. В любом случае, отстраниться ему уже не давало то, как крепко Хакон вцепился в его бока, удерживая на месте.       Его моментально отпустило. Вся копоть, вся грызучая ржавчина, которая душила этим разрастающимся беспорядком, растаяла, как чёртова ледышка на костре, уступая место пустоте, расплывающейся эйфории и возможности дышать, дышать без уверенности, что когда-нибудь надышишься. Всё, что происходило до этого, все эти слова, абсолютно ненужные загоны казались до щекотки в носу бессмысленными и заставляли только виновато улыбаться.       Может, сложно было выкинуть из головы то, насколько некоторые вещи в городе сейчас напрямую зависли от него, но с таким особенным облегчением, таким ясным и простым, как солнце в безоблачную погоду, Эйден не мог сказать, что это всё было слишком тягостным. Даже наоборот. По ощущениям он мог совершить что угодно, не теряя ни на секунду этого безмятежного состояния.       Кожа на шее Хакона была такой нежной. Лежать на его плече, слушая учащенное дыхание, чувствуя его руки, обнимающие в ответ, было чертовски приятно.       — Не представляешь, какие смешанные у меня сейчас чувства, — подал хрипловатый голос бывший бегун. — Учитывая, как живо я помню о нашей стычке в церкви. Ну знаешь, когда ты меня чуть не задушил. А сейчас так доверчиво льнешь ко мне, — протянул он, пытаясь сжать пилигрима в объятиях ещё сильнее, и слегка погладил по спине. — Влюбился в меня, как мальчишка, — пожурил он, так мягко, ласково, напоминая Эйдену кошек, чьё мурчание он однажды слышал фоном на старой кассете. Это был такой убаюкивающий, нежный звук.       Не зная, что на это ответить, лениво потянувшись, он почти наугад коснулся пальцем кончика чужого носа. Мужчина не отпрянул, но забавно фыркнул и прищурил глаза.       — Ты что творишь, родной? — очередным сонным мурчанием пробормотал Хакон, усмехнувшись. Будучи так тесно прижатым к нему, парень мог буквально чувствовать, как вибрирует его грудь во время речи.       — Мне нравится твой смех, — просто выдал он, понимая, что ещё немного и он просто уснёт здесь, в этих надёжных объятиях, которые точно не дадут ему упасть. Совсем не помогало горячее дыхание, щекочущее лицо и шею и вкрадчивый, негромкий голос у самого уха.       — Ты стал таким тактильным, — продолжал бегун, глубоко, умиротворенно вздыхая. — От меня нахватался? Всё моё пагубное влияние? К слову, раз уж мы решили делиться откровенностями, мне льстит, когда тебе нравятся мои шутки.       Эйден бессильно потянулся к его шее, оставляя на ней смазанный, затяжной поцелуй. Потом ещё один. И ещё. Потом широко провёл языком по коже, слабо ощущая зачастивший пульс. Волосы на загривке встали дыбом от этого солоноватого, сильного вкуса. Он точно мог сказать, что дыхание Хакона заглушало его собственное.       — Пару минут назад ты готов был меня со всей дури в стену впечатать и шипел, как злобный мангуст, а теперь такой расслабленный и открытый…       Вместо слов пилигрим решил мягко укусить возле самого основания шеи, заставив этого придурка заткнуться на несколько секунд. Этого хватило, чтобы парень ненавязчиво ухватился одной рукой за пояс на одежде бегуна, клятвенно обещая самому себе, что он затащит его в кровать хотя бы ради возможности касаться этого тела везде, где захочется.       — Если ты считаешь, что я буду разыгрывать джентльмена, то, пожалуйста, подумай ещё раз, — с ноткой вкрадчивой угрозы прошипели ему на ухо. Пилигрим расплылся в довольной улыбке. — У меня не настолько железная выдержка, малыш.       Дразнить Хакона было чем-то непозволительно будоражащим и Эйден бы ни за что не отказал себе в удовольствии позлить его. Лениво промычав что-то про себя, он прошёлся раскрытой ладонью по чёрному загривку, зарываясь в постоянно взлохмаченные волосы. Они всегда казались такими пушистыми, такими мягкими, что хотелось зарыться в них рукой покрепче и оттянуть хорошенько, как сейчас. Пилигрим слегка отстранился, желая узнать, какое у бывшего бегуна выражение лица.       По тому, что он увидел, можно было смело заключать, что Хакон балдеет, когда его вот так таскают за волосы. Этот образ был пока самым заводящим из всех, какие Эйден видел. Голова чуть запрокинута, губы приоткрыты, глаза чуть ли не закатываются и всё равно пытаются фокусироваться на нём. Красиво.       — Что, язык проглотил? — он не мог упустить шанс сказать это.       — Не выёбывайся, малыш.       Он мудак. Определённо и беспросветно мудак. И врунишка. И, на самом деле, у Эйдена определённо возникнут ещё проблемы из-за него. Но, на самом деле, сложно было утверждать, что в этом городе вообще был кто-то не-мудак. Катастрофа такого уровня как-то слишком эффективно выковыряла всю подлость рода человеческого на поверхность. И, честно говоря, Эйдену плевать было на это. Он хочет этого мудака.       Ему определённо не хватало такого физического контакта. Такого продолжительного и чувственного. Потому что теперь голова кружилась от всего и сразу. Так было этого мало, что в сознании одним сплошным билось хочется, хочется, хочется. С жадной спешкой, с лезущими под одежду, не обделяющими внимание ни дюйма тёплой кожи руками, со сбивающимся в край дыханием, которое ощущалось мурашками на шее и щеках, с влажными, нетерпеливыми поцелуями, приходящимися куда угодно, но не в губы.       Он не помнил, когда Хакон успел засунуть ему руку в штаны, но жаловаться на это точно не собирался. Его пальцы, шершавые, чуточку грубоватые, ощущались так тепло и знакомо, так мягко, вызывая приятные ассоциации с бетоном, дорогой, с бегом по крышам и лёгким чувством азарта от погони за напарником. Всё ощущалось таким нереальным, таким ускользающим, что было немудрено принять за сон, особенно с этим тихим мурчанием совсем рядом. От поцелуев под подбородком, казалось, вспыхивал в одну секунду весь кислород в лёгких.       От того, что эта скотина вытворяла одной только рукой всё плыло перед глазами, тело как будто плавилось, ноги переставали держать и потихоньку разъезжались. Шея взмокла, дыхание стало таким горячим, что, казалось, его вот-вот можно будет увидеть, как в минусовую температуру. Было так хорошо, что даже короткая щетина, царапающая кожу щеки, пока Хакон не затыкаясь бормотал на ухо что-то до безобразия пошлое, лишь добавляло общих баллов к лёгкой эйфории. Из-за того, как сильно его вжимали в стену, в голове смутно проскакивало воспоминание о бабочках, приколотых к гербарию.       В отличие от Эйдена, у которого вся воля и сознание таяли на глазах, Хакону открывался самый лучший вид на теряющего голову в его руках пилигрима. Такой открытый, такой беззащитный, несмотря на собственную силу. Взгляд плывёт, а ноги совсем не держат, из-за чего нельзя отпускать тушку этого бестолкового, иначе он просто свалится на пол. Закинуть бы его на плечо и унести с собой. Чтобы не было никаких проблем, никаких ночных бегунов. Только он.       Бывший бегун даже почти не обращал внимание на себя, сосредоточившись на парнишке и на желании сделать ему приятно. Как минимум в качестве извинения. Уж за такой опыт в отношениях он научился быстро находить самые чувствительные места на теле партнёра. Да и возможность узнать, до какого места передвинуты границы их отношений, упускать было бы просто преступно. Ну и, может быть, к этому всему общим слоем плюсовалось эта диковатая тяга к парню на физическом уровне. То, как доверчиво он сейчас расслабился, будучи рядом с тем, кто его чуть не укоротил на пару голов совсем недавно, лишь хлеще подкупало. Как же хотелось понять, что творится в этой бедовой головушке.       — Смотри, что ты со мной делаешь, паршивец, — напряжённо выдохнул бегун, намеренно прикусывая край чужого уха клычком. — Чертёнок. Я ведь часто думал о тебе в последнее время. Особенно когда не мог уснуть или когда мне нужно было отвлечься. Например на то, как бы твои ноги сжимались вокруг моей талии, пока я втрахиваю тебя в кровать. Это ты хотел от меня услышать?       Эйден что-то тихо и неразборчиво проскулил, судорожно цепляясь пальцами за плечи мужчины из-за того, какими грубыми стали движения его рук. И зачем все пытались его убить, если можно отключить все его инстинкты самосохранения одним-единственным Хаконом, сующим руки, куда не надо.       Он чувствовал, как всё тело прошибало от этого балдежного чувства и как все воспоминания о том, что было между ними будто сложились в одну огромную картинку, которая позволяла интуитивно заглянуть даже дальше настоящего. Эта картинка была такая живая, задорно-тёплая, сладко-солёная, отдающая гудящим ветром, который перекрывал шум крови в ушах. Или это был шум далёкой солёной воды?..       Если до этого пилигрим ещё как-то держался на ногах, то сейчас буквально всем весом навалился на бегуна, вынуждая до боли вжаться в его бёдра своими. Это даже заставило Хакона коротко рассмеяться, почти задыхаясь, понимая, что вся ситуация ощущается так, будто они с Эйденом просто пьяные, до одури счастливые, обжимающиеся по тёмным комнатам, пока где-то на уровень ниже люди выпивают и спокойно наслаждаются вечером. В общем-то, всё почти так и было. Почти — если бы не предшествующие события и до неловкого странные разборки.       Но так не хотелось вспоминать про остальное и сгонять это текучее, горячее, стягивающее по всем мышцам и конечностям. Просто улыбаться, как идиот и наслаждаться млеющим в объятиях и, кажется, почти потерявшим связь с реальностью парнишкой, которого всё ещё потряхивало. То ли устал так, бедный, то ли так было хорошо…       Копошение в замке со стороны входа стальным холодком по позвоночнику заставило-таки прийти в себя, чтобы положить ладонь на взмокшую шею тяжело и громко дышащего парня и прижать его голову к своему плечу, словно пытаясь закрыть собой от того, кто секунду спустя, закончив открывать дверь отмычкой ли, ключом, вошёл в комнату.       Из-за двери показалась весьма знакомая светловолосая макушка определённо не того человека, чью рожу хотелось видеть в сложившейся ситуации. Пусть это было относительной нормой по сравнению с тем, если бы их застала здесь та же Лоан. Она и так чуть ли не взглядом грозилась свернуть бывшему шею.       — Смотрю, вам тут весело. Неужели я пропустил всё самое интересное? — послышалось сбоку как раз в тот момент, когда бегун чуть качнулся, стараясь удержать на себе весь вес Эйдена. — Кого я вижу, Хакон! Фрэнк всё-таки пустил тебя обратно в свой муравейник? — Хуан с нескрываемой наглостью прикрыл за собой дверь и глянул через чужое плечо, стараясь рассмотреть, кому принадлежала макушка, покоящаяся у мужчины на плече. Хакон недовольно на него шикнул, пытаясь отогнать, но Райнер успел разглядеть то, что ему было нужно. — Ты, должно быть, шутишь.       — Вали куда шёл, ёбаный ты хорёк, — прошипел бывший ночной бегун, угрожающе глядя на давнего знакомого. Вот уж кто однажды прожужжал ему все уши о том, как опасно лезть на телебашню, даже в компании лучших и подготовленных людей. Самый мутный тип из всех, каких он встречал в городе. — Это не твоё дело.       — Не моё, не моё, а жаль, — без особого сожаления протянул Райнер, ещё раз пытаясь рассмотреть лицо пилигрима в полутьме уфэшек. — Представить себе не можешь, как я хотел, чтобы этот суровый на вид парниша уделил точно так же мне всё своё драгоценное внимание…       — Отъебись, а, — грубо бросил Хакон, жалея, что не может хорошенько тряхнуть эту лисью морду за шиворот. — Какого хрена ты тут вообще делаешь?       — Чтобы я не нарисовался на частном сборище «Рыбьего глаза»? Плохо ты меня знаешь, — он самодовольно фыркнул, зачесав волосы, и понимающе улыбнулся. — А сюда я зашёл, потому что в прошлый раз оставил бутылку хорошего вина для хороших компаний, — в подтверждение своим словам, он прошёл вглубь комнаты, заходя за небольшой стол и доставая откуда-то из-под него старую бутылку без этикетки. — Но, если хочешь, там ещё есть одна. Был рад узнать, что наш всеми любимый пилигрим тоже умеет радоваться приятным мелочам жизни. Только верни его потом всё ещё способным шустро бегать.       — Вали давай.       И вместо него однозначно неприличный жест лениво показал Райнеру Эйден, обнимая другой рукой Хакона за шею. Незваный гость на это лишь хитро рассмеялся, закрывая за собой дверь, причём не на ключ. Выждав пару секунд, чтобы убедиться, что этот хорёк не вернётся, бегун обратил своё внимание обратно на пилигрима. Тот выглядел донельзя довольным жизнью.       Самый ведь обычный парень. Ну бегать умеет, ну прыгает хорошо. Ну ходит с ангельски наивным выражением лица и, ёжась, бросая колкости по перепадам настроения, всё равно помогает.       Самый обычный. А думать о нём хочется постоянно. Столько времени ведь прошло, казалось, запал должен бы уже спасть.       Но нет ведь. Стоило парнишке чуть приоткрыть ясные, пусть и без полного осознания происходящего, глаза, как мысли в голове разбежались. Мужчина поджал губы, улыбаясь совсем незаметно.       — Если ты будешь учиться сёрфингу там, где я буду ловить рыбу, я тебя утоплю, понял, — смазанно пробормотал он, сонно жмурясь. Хакон не сразу понял, о чём речь.       — Как скажешь, малыш, — позволив себе закатить глаза, фыркнул бывший бегун, легонько встряхивая парня. — Буду издалека наблюдать, чтобы тебя не утащили русалки.       — И стихи у тебя хуйня, — намеренно неразборчиво буркнул пилигрим, уткнувшись в чужое плечо. Он очень надеялся, что его и правда не поняли, а не просто проигнорировали.       — Ладно, ладно, ворчи, сколько влезет. Тебе стоит отдохнуть, — виска коснулись горячие, влажные губы. — Уверен, сегодня будешь спать, как младенец. А если нет, я поспособствую, не переживай.       Эйден согласно вздохнул, думая, что сейчас может растянуться хоть здесь, на полу. Но он вполне мог потерпеть и найти нормальное место, чтобы спокойно улечься. Особенно если в этот раз его будут заботливо греть, крепко обнимая со спины.       Последней, самой чёткой мыслью было то, что его первый поцелуй сегодня так никому и не достался.       Впрочем, теперь это было легко поправимо.