Глас народа

Отдайте сердца Рожденные в аду благословенных райских стен Погибнем за свободу и разрушим наш Эдем Сойдемся в битве с Богом за попытку перемен Мы любой ценой Увидим океан! FIZICA – Отдайте сердца

      Дождь барабанил по капюшону и размывал видимость. Копыта бедной, уже изрядно запыхавшейся лошади застревали в грязи раздробленной дороги. Сильвия, крепко ухватившись за поводья, скакала вперёд в надежде успеть на предприятие к рассвету. Сумка-почтальонка билась о бедро, как бы напоминая о важности хранившихся там документов.       О важности сегодняшнего дня.             Вот вдали образовался просвет. Дождь, казалось, успокоился, а суровые тёмные тучи стали отходить назад, уступая место холодной синеве утреннего неба. Впереди была небольшая деревушка с уже старыми, слегка покосившимися домиками, жители которых ни под каким предлогом не хотели покидать свой дом. Прошло несколько минут, и вот деревня осталась позади, впрочем, как и пугающие тучи, стремительно уносящиеся назад. Бледные, розовые и оранжевые полоски показались на горизонте, предвещая скорый рассвет. Вскоре вместе с ними на горизонте, словно бы из ниоткуда, появилось здание предприятия.       Строение было скучным и ничем особо не примечательным. Серый дом в два этажа, огороженный от остального мира покосившимся деревянным забором. Рядом — небольшой склад, выстроенный из кирпича. Когда-то, ещё при жизни Сильвии, склад был выстроен из дерева, но пожар, полностью уничтоживший и склад, и всё его ценное содержимое, натолкнул Берга на мысль о том, что необходимо следующий построить из кирпича. Тут же располагалась небольшая конюшня, чтобы работники могли оставлять своих лошадей, которые были основным способом передвижения у журналистов.       Сильвия подъехала к зданию и, быстро спрыгнув с лошади, повела её под крышу конюшни. Обильно накормив страдалицу яблоками, девушка снова накинула на голову тяжелый капюшон и вышла под уже угасающий ливень. Огромная деревянная дверь оказалась открытой, и Берг без проблем вошла внутрь, где горел тусклый свет от расставленных в разных углах свечей. — Что нашла? — без лишних любезностей поинтересовался Ричард, заправляя станок чернилами. — Я тут закончил уже. Осталось только печать начать. Берг сняла с себя сумку и бросила её на стол. — Тайная переписка Адлера и Вернера, — с гордостью сообщила она, скидывая с себя мокрый плащ. — Действовать надо быстро. У нас время ограничено. — Ну так давай помогай, а не кудахтай, — с легкой улыбкой ответил ей Ричард. — Что там с мисс Мелани?

***

      Холодная темница наполнилась мужскими голосами. Эрвин, будучи измождённым, жестоко побитым, собрал все оставшиеся силы и поднял голову, щурясь от внезапно ударившего в лицо света. — Уж не знаю, о чём вы хотите поговорить с ним, — ругался пухлый военный с единорогом на курточке. — Но скажу так. Я не думаю, что у вас получится заставить его сознаться. Мы вон сколько били — ничего! Разведчики же чокнутые, для них особые пытки нужны. Послышался звук отпираемого замка. Глаза Эрвина привыкли к свету, и он наконец-то увидел Наила, державшего в руках факел. Доук кивнул солдату и подошёл ближе, садясь перед другом на корточки и внимательно всматриваясь во всё ещё горящие глаза Смита. — Этого ты хотел, Эрвин? — сухо спросил Доук. — Ты же жалок. Посмотри на себя! Ни единого живого места нет. Всё ещё хочешь революции? Эрвин выплюнул кровь на каменный пол темницы и зловеще улыбнулся. В свете факела он выглядел как настоящий дьявол. — Неважно, чего я хочу, а чего нет. Это должно случиться. Ради мира. Ради будущего. Наил недовольно цокнул языком. — Ты сейчас и титана убить не сможешь... Мальчики хорошо постарались. Не тебе идти против правительства. Сдайся, Эрвин. — Не я — так мои товарищи, — тихо ответил Смит, не переставая улыбаться. Он не был похож на измождённого пленника, хоть и выглядел жалко. Разбитые губы, лицо в синяках, глаз заплыл и почти ничего не видел. Когда-то идеально белая рубашка была испачкана в крови и разодрана на груди. Настоящая жертва. Да вот только в глазах уж больно сильная решимость горит. — На площади сколотили эшафот, — сказал Наил, надеясь увидеть в этих глазах хоть каплю страха. Он хотел убедиться, что Эрвин - человек. — Если ты... Нет. Этого человека напугать невозможно. Кто в здравом уме сможет так спокойно выслушивать новости о собственной казни? Эрвин смотрел на Наила и улыбался. Улыбался так, как будто знал, что никто его не повесит. Как будто был уверен в том, что его таинственный план сработает, и сегодня смерти придадут совершенно других людей. Доуку стало нехорошо. Раньше он со снисходительной улыбкой выслушивал байки о дьявольской сущности своего друга. Эрвин был для него старым товарищем, с которым он впервые вышел за стену. С которым впервые увидел смерть. Наил не считал его дьяволом.       Доук помнил, как в первую вылазку Смит испугался. Помнил это перекошенное холодным ужасом лицо, когда гигант прямо перед ним заглотнул солдата. В тот вечер они вместе пошли в бар, где довольно много выпили, пытаясь избавиться от страшных мыслей. Доук справиться так и не смог, поэтому и ушёл из разведки в полицию, не желая больше встречаться с кошмаром каждую вылазку. Смит же свой страх поборол и остался. Так думал Наил. На самом же деле командир лишь запрятал свой страх глубоко в сердце, ибо он мешал его невероятно важной мечте. Самой главной цели в его жизни, на пути у которой преклонялся даже страх. Стремление добраться до истины, как бы хорошо ни была она скрыта, питала Эрвина, делала его практически непобедимым. Именно мечта с упорными тренировками и постоянными рандеву со смертью превратили книжного мальчика в сурового солдата. Он стал монстром, ибо только подобное существо способно погубить монстра. Наилу, разумеется, было проще решить, что Смит продал душу дьяволу, чем признать собственную слабость. Ведь когда-то он под страхом смерти отвернулся от собственной мечты, полностью изменив свою жизнь. Он изменил себе, а Смит — нет. В этом вся разница между ними. Только сейчас Доук решил, что Эрвин намного дальше от него. Наил просто не понимал своего товарища. Храбрость и благородство он приписывал к безумию и легкомыслию. — Что же ты задумал, Эрвин?! — тихо прошептал он, отходя назад. — Очередную авантюру, как выразился бы Леви, — спокойно ответил Смит и облокотился о холодную стену.

***

      В обед Долли, прехорошенькая служанка, нанятая в прошлом месяце помогать Мели, принесла хозяйке газету. Лицо её было бледно, подобно кожице ощипанной курицы, руки дрожали, а в глазах был такой невероятный страх, что Мели сразу поняла, что прочитала Долли в газете. — Госпожа, — дрожавшим от волнения голосом пропищала Долли, кладя на стол газету. — Спасибо, Долли, — девушка благодарно кивнула служанке и развернула газету, на которой на первой же полосе огромными буквами было напечатано: «Продажный судья?» Служанка бросилась зашторивать окна, около которых уже собирался народ. Медленно, постепенно дом продажного судьи облепляли люди, что громко голосили и, возмущаясь и негодуя, сыпали направо и налево обещаниями о расправе. Цепная реакция пошла быстро. Даже слишком быстро. Стоило только жителям открыть бесплатный выпуск газеты и прочитать её от корки до корки, где кроме Адлера под замес отправились ещё пару советников, и, наконец, узнать о фальшивке-короле, как тут же в их сердцах вспыхнул огонь ненависти. Праведной, всепоглощающей ненависти. Мелани спокойно прочла статью о своём отце. Ни один мускул не дрогнул на её застывшем, словно маска, лице. Ни одним лишним движением не показала она своей растерянности, страха и тайной радости. Так же спокойно с виду, но торжествуя в душе, прочитала она и остальные статьи и, добравшись до последней, с довольной улыбкой свернула газету.       «Наш мир оказался фальшивкой»       — Госпожа, нам нужно бежать, пока не поздно! — закричала Долли, когда в кухню через окно влетел огромный камень. Мелани покачала головой, снисходительно улыбаясь. — Ты можешь идти, Долли. Я останусь в своём доме. Скоро прибудет отец. — Но мисс! — Служанка нервно теребила свой белоснежный фартук. — Они же разнесут всё тут к чертям! — Я тоже виновна во всём, что произошло, — тихо ответила ей Мели и развернулась на коляске в сторону лестницы. - Я столько времени молчала. Знала, но молчала. Это тяжкий грех, Долли. Очень тяжкий. Прошу, помоги мне подняться наверх. После беги со всех ног через задний выход. Я дам тебе как зарплату все деньги из тайника отца. Долли всхлипнула. Она ненавидела Адлера, но его дочь считала истинным ангелом. Кроткая, добрая Мелани была солнечным лучиком в мрачном доме Адлера. Долли не хотела верить, что такая чистая душа может иметь на себе какой-то грех. Только вот будучи очень покорной и трусливой, она не стала пытаться спасти свою хозяйку. — Хорошо, госпожа.

***

      Луиза отдала полноватой торговке деньги и взяла с прилавка упакованную в шуршащую бумагу баночку мёда. По понедельникам магазин был закрыт, новая газета должна была появиться во вторник, и поэтому сегодняшний день для женщины был абсолютно свободным. Так как Ингрид после своего отравления умудрилась простудиться, Луиза решила направиться на ярмарку и прикупить мёда для согревающего напитка. Маркус хотел пойти с ней, но маленькая дочь так сильно цеплялась за него, упрашивая остаться, что доброе сердце отца просто не смогло оставить больного ребёнка. Берг всегда был слабым, когда дело касалось его детей. В основном их воспитанием занималась Луиза, ибо только она могла приструнить своих девочек и пристыдить, если те нарушали предписанные дамам нормы и правила. — Миссис, ваш муж невероятно храбрый человек! — запричитала торговка. — Я даже подумать не могла, что он осмелится на такое... — Прошу прощения? — Луиза, ничего не понимая, взглянула на женщину. — Ну как... — торговка замялась. — Это всё правда, ведь так? Женщина нахмурилась. Она давно подозревала своего мужа в измене, но даже представить не могла, что Маркус может нагло выходить со своей любовницей в свет, демонстрируя её всему народу. Другого объяснения фразе «я даже подумать не могла, что он осмелится на такое» женщина найти не могла. — Прошу, не обсуждайте это со мной, — холодно попросила она, разворачиваясь. — Всего доброго. Стоило ей только сделать шаг вперёд, как тут же на неё налетел мальчонка с коричневой шапкой на голове. Белобрысый, засуетившись, извинился, прижимая к груди кипу газет, и уже было хотел дать дёру, как миссис Берг схватила его за вязаную кофту и заставила остановиться. — Прошлые выпуски продаёшь? — сердито спросила она, осматривая перепуганного мальчика. — Не самый честный способ зарабатывать деньги. Глаза мальчика расширились ещё больше. — Что вы, миссис Берг! Это свежий выпуск! — Не ври! — Луиза нахмурилась. — Новый выпуск должен быть завтра. — Но я не вру! — воскликнул он. — Мисс Сильвия и мистер Ричард сами выдали мне газеты и попросили раздать их каждому. Я ни одной серебряной монеты не взял за них! Рука Луиза ослабла, и парнишка, вырвавшись, бросился убегать, опасливо оборачиваясь в сторону окаменевшей женщины. Страшная догадка молнией пронзила её, и теперь она не могла даже логично мыслить. Всё её тело было парализовано страхом, а окружающий шум превратился в невыносимый гомон. Мир словно замер.       Луиза Берг всегда переживала за старшую дочь больше, чем за всех своих детей вместе взятых. Две её дочери были спокойные, женственные, не смели и слова сказать поперёк отцу или матери. Сильвия же с детства была, как в задницу ужаленная. Буйная, настырная, слишком раскрепощённая. Будучи подростком, она намеревалась поступить в кадетский корпус и стать разведчицей. Наперекор матери отрезала свои длинные шелковистые волосы, не желая следовать моде, которую средняя сестра, Эльза, очень любила. Хорошо, что старшая Берг вовремя угомонилась и решила стать журналистом. Отрада для отца, у которого так и не получилось обзавестись сыновьями. Девочка была отличной наездницей, а передавшиеся ей с молоком матери настойчивость и трудолюбие помогли ей добиться успехов в своём деле. Только и тут Сильвия показала характер и чуть ли не засовывалась с головой во всю грязь общества, желая непременно всех разоблачить. Неутолимая тяга дочери к разоблачению и справедливости пугала тихую и скромную Луизу. Она уже видела примеры безрассудства и излишней пытливости. И пример этот был очень неудачным. Многие отмечали, что Сильвия — копия бабушки по маминой линии. Именно её характер девочка и взяла себе, несмотря на то, что никогда в жизни с ней не встречалась. Луиза потеряла свою мать ещё будучи десятилетней девочкой. Тогда Сильвии и в планах не было. Бабушка Сильвии, Стелла, была казнена за то, что сожгла дом одного богатого советника из-за своей неукротимой жажды расплаты. Женщиной она была весьма экстравагантной, неутомимой, так что запомнили её надолго. Теперь Луиза, будучи уже сама матерью, смертельно боялась, что неукротимый и горячий нрав дочери разрушит идиллию её спокойной жизни. Страх этот поселился в её душе, ещё когда дочь в первый раз сказала о том, что собирается создать подпольную газету. Уже тогда очень тонко чувствующее материнское сердце сжалось от предчувствия чего-то неизбежного, чего-то ужасного. — Миссис Берг, прошу вас пройти со мной. Властный голос солдата вытащил женщину из страшных мыслей. Она развернулась к нему. Бледная, вся перепуганная, настолько жалкая, что даже солдаты военной полиции вдруг прониклись к ней жалостью. — Скажите, ваш муж дома? — спросил один из солдатов, подходя ближе. Стоявший рядом с ним мужчина готовил толстую верёвку. Всё вокруг снова заволокла дымка, а сердце птицей забилось в груди. Страшный кошмар стал явью. Их найдут и повесят за предательство. Всех до единого. Плетеная корзинка с продуктами упала на землю. Женщина вытянула вперёд дрожащие руки и тихо прошептала: — Прошу, только не детей... — Мама? Сильвия, еле-еле пробившись через толпу зевак, подбежала к матери, держа в руках корзинку с газетами. Глаза её пылали лютой ненавистью, а грудь вздымалась от тяжелого дыхания. — Не трогайте её! — повелительно выкрикнула она, набрасываясь на солдата. Мужчина с отвращением отбросил её от себя. Девушка упала на землю. Вокруг них стал собираться народ. — Это всё я придумала, — прошептала Сильвия, а затем, собравшись с духом, повторила: — Это я всё придумала! Мои родители не знали! Я обманула их! Вяжите меня! Два солдата переглянулись между собой. Тот, что был потолще, освободил Луизу и, быстро добравшись до Сильвии, присел рядом, грубо схватив ту за волосы. Луиза хотела броситься к дочери, но кто-то из толпы крепко схватил её за талию и не дал сделать и шагу. — Тише, дурная! — шикнул незнакомый мужской голос. — Хочешь, чтобы всех твоих детей вздёрнули?       Тем временем Сильвии уже связали руки. Девушка покорно встала и, бросив извиняющийся взгляд в сторону матери, пошла за солдатами, прикусив нижнюю губу. Она понимала, на какой риск идёт, понимала, что не всё будет идти гладко как по маслу. Было бы глупо надеяться на то, что солдаты не нападут на них. Так она хотя бы защитит свою семью. Не позволит причинить родным боль.

***

      Как только слуга предупредил судью о том, что народ собирается поймать его и свершить своё правосудие, Адлер, не медля ни секунды, бросился к своему дому. Подъезжая, он заметил толпу, кольцом окружившую дом, и языки пламени, сверкающие в огромных окнах. Там же, поодаль от толпы, стояла Долли и, прижимая к груди мешочек с деньгами, плакала, смотря на верхние окна, в которых (О, Боже!) виднелось миловидное личико Мелани. Никто и никогда ещё не видел местного судью в таком бешенстве. Он прорвался через толпу, что, подобно кровожадному зверю, хватала его, желая растерзать на мелкие клочки. Мужчина падал, но быстро поднимался, не давая придавить себя к земле. Кто-то выкрикнул «Да пустите его!», и толпа расступилась, давая бедолаге ворваться в дом. Теперь он, тяжело дыша, оглядывался по сторонам, желая убедиться, что на нижнем этаже нет его прекрасной дочери. Что она не упала на лестнице, пытаясь вырваться наружу в порыве страха. — Папа? Адлер бросился наверх, туша остатками своего кафтана огонь. С невероятной скоростью он влетел на верхний этаж и, увидев дочь, сидящую около окна, расплакался, подобно маленькому ребёнку. — Жива... Жива! — воскликнул он, подбегая к ней и пытаясь взять на руки. — Нам нужно бежать, бежать! Мелани укусила отца за руку, заставив его опустить себя обратно на коляску. Она была слаба, в глазах её отражалась вся усталость мира. Адлер, ничего не понимая, сел возле неё на колени и, сложив свои руки на её коленках, озадаченно взглянул на неё. — Я никуда не пойду, папа! — упрямо заявила она, поворачивая голову в сторону окна. — Мелли, если ты боишься толпы, то не надо! Я прикрою тебя собой! — Нет. Мы должны заплатить за свои грехи, папа! Адлер уткнулся лбом в её синее платье, проклиная излишнюю религиозность, доставшуюся дочери от её покойной матери. Он не считал себя святым, но и грешником себя не представлял. Ему всегда было всё равно на других, и нажива на чужих горестях не была для него чем-то греховным. Адлер не убивал, не предавался блуду, хоть очень часто собирал компанию прелестных девушек, не чревоугодничал, а значит, не был в своём понимании грешником. — За какие это грехи, дорогая? — простонал он. — Разве я кого-то убил? — Убил, — спокойно ответила Мелани, и перед её глазами снова появился образ призрачной Нелли. — Ты покрывал убийц, папа. — Но они ведь виноваты! — возразил Адлер, поднимая голову. — Это их грех, не мой! Я всего лишь судья. Мелани покачала головой. Глаза её заблестели от внезапно накатившихся слёз. — Ладно я грешен, — сдался Адлер. — Я буду казнен... Но ты ? В чём твоя вина, Мелани? Почему ты должна умереть? Он вскочил на ноги и снова попытался взять дочь на руки, намереваясь вытащить её из горящего дома. Времени было мало, и, не обращая внимания на укусы и жалкие попытки девушки освободиться, Адлер потащил её к лестнице. — Я молчала, папа! — твердила Мелани, заливаясь слезами. — Я молчала, даже когда Нелли мне всё рассказала! Она нуждалась в помощи, а я ничего не сделала! Молчать — это всё равно что убить, папа. Невозможно не вмешиваться, когда творится беззаконие. Выбрать сторону наблюдателя всё равно что позволить свершиться смерти! Мы преступники, папа. Это наш общий грех и искупить его может лишь костёр. — Не позволю! — закричал Адлер в её ухо. — Пусть меня казнят, но убить тебя я не позволю! Мелани собрала все свои силы в кучу и дёрнулась. В это время окно разбилось и через него в комнату влетел горящий факел. Пламя быстро перекинулось на роскошные бордовые шторы. В комнате появился едкий дым. — А ты думаешь, я смогу жить с этим грехом, папа?! — уже в истерике спросила девушка. — Я каждую ночь вижу Нелли. Каждую ночь, папа! Я могла помочь, могла спасти, но мне было всё равно. Я не заметила того, как ей было больно. Я не постаралась помочь, ведь Кеннади очень богат и... О, Господи, о чём я вообще думала! Я наблюдала со стороны и ничего, ничего не сделала! Да гореть мне здесь в этом доме! Я ненавижу себя и этот проклятый дом! Дым с каждой минутой становился всё гуще и гуще. Адлер, сев рядом с дочерью, прижал её дрожащее от рыданий тело к себе и зарылся в её длинные волосы. Тем временем огонь с нижнего этажа полностью захватил лестницу, закрывая выход. — Прости... — прошептал продажный судья. — Это я во всём виноват. — Я люблю тебя, папа. — Я тоже люблю тебя, дорогая.

***

      Лязгнул замок, и скрипучая дверь темницы отворилась. Эрвин устало поднял голову, пытаясь разглядеть своих новых гостей. Высокий солдат бесцеремонно втолкнул в темницу молоденькую девушку. Она упала на холодный пол и тут же поднялась на колени, смотря испепеляющим взглядом на солдата, что махал перед её лицом пистолетом, задорно улыбаясь. — Ах, как жаль, что такая хорошенькая девушка оказалась такой стервой... — Жаль, что такой красивый солдат оказался таким дерьмом! — выплюнула Сильвия. Мужчина противно расхохотался и, сделав шаг вперёд, схватил девушку за подбородок, проводя большим пальцем по разбитой губе. — Слышите, командир Эрвин? — едко спросил он. — Я вам тут вашего сообщника привёл. Дерзкая. Думаю, для вас будет честью оказаться на эшафоте с прекрасной дамой. Смит внимательно оглядел пленницу, стараясь вспомнить её. Обычная гражданская одежда, изодранная да грязная. Короткие тёмные волосы, слипшиеся от крови, глубокая царапина на щеке. — Повеселитесь перед смертью! Звук от пощёчины разлетелся по тюремной камере. Сильвия вздрогнула, губы её задрожали, но она не заплакала. Лишь сильно сжала в руках ткань своего грязного платья. Эрвин дёрнулся в порыве остановить издевательства, но цепь, которой была прикована его рука, не позволила ему этого сделать. Солдат, довольный, преисполненный важностью своего дела, схватил девушку за плечи и, немного подумав, отпустил. - Думаю, приковывать тебя к стене смысла нет, а вот руки завяжу.       Когда белые девичьи запястья были перетянуты грубыми верёвками, солдат, издеваясь, похлопал пленницу по плечу и, оставив горящий факел на стене, вышел, плотно запирая за собой замок. — Я всё-таки джентльмен, — заявил он, пряча ключи у себя в кармане куртки. — Не позволю даме в темноте сидеть. — Козел ты, а не джентльмен! — хмурясь, заявил Эрвин, на что солдат лишь шире заулыбался. — А ты предатель, Эрвин. Это куда хуже.       Когда тяжелые шаги стихли, Сильвия, набравшись смелости, взглянула на бледное лицо Эрвина. Ранее она уже встречала его. Этот храбрый, готовый пойти против всего мира человек вдохновлял её. Был для неё кумиром. Символом неугасающего мужества. Сейчас вид побитого и изрядно вымотанного командующего потряс её до глубины души. Ещё никогда не видела она его таким усталым. — Скажи, кто ты? — попросил он, внимательно вглядываясь в её лицо. — От чего-то ты выглядишь знакомо. — Я Сильвия, командир, — девушка вяло улыбнулась. — Дочь Маркуса Берга. Его старшая дочь. Эрвин напрягся. — Отряд Леви поймали? Вас обнаружили? Сильвия покачала головой. — Нет, сэр. Я здесь по другой причине. С отрядом капитана всё хорошо. Их никто не обнаружил. Смит выдохнул. Если бы элитный отряд схватили, то было бы потеряно довольно много времени, необходимого для того, чтоб поймать Рода Рейсса. Сильвия же тем временем отползла в дальний угол камеры и приложилась головой к холодной стене, закрыв глаза. После часовой пытки тело её изнывало от боли, и уснуть было сейчас её единственным желанием. — Так почему ты здесь? Сильвия лениво открыла глаза и снова взглянула на Эрвина. — Собственно, по той же причине, что и вы. Предатель я. Эрвин тяжело вздохнул. — И что же именно ты сделала ? — Напечатала всю правду о нашем правительстве в газете, а потом раздала её на главной площади, вызвав волнения среди людей. «Значит, теперь Дариусу выполнить свою часть плана будет намного проще», — с облегчением подумал Смит. Ему было жаль эту девушку, но план всё равно оставался превыше всего. — А как Маркус? — Я обманула отца. Так что он ни о чём не знал. Собственно, как мать и сёстры. Дело у них не заберут, и на площади не вздёрнут, так что всё очень даже хорошо.       Возникло молчание. Смит думал о плане. Сильвия же вспоминала всё, что произошло сегодня, и от этих воспоминаний ей становилось и плохо, и хорошо. Она видела, с какими лицами провожали её люди. Краем уха услышала, что после того, как её увели, жители стали восставать. Слышала, что солдатам всё труднее и труднее отбиваться. Будучи жестоко избитой, она лежала на полу и взывала к своим последним силам, чтобы не заплакать. Ей было больно. Ей было страшно. Сейчас, когда свирепые монстры в обличии людей оставили её в покое, все эмоции потихоньку вырывались наружу и накрывали её с головой. Гордость за людей, поднявшихся с колен. Радость от понимания того, что её мечта исполнилась, смешивалась со страхом, горечью и болью. Она поступила верно. Она смогла поступить правильно и успела ощутить адреналин, бурлящий в её крови. Когда она скакала на лошади, когда бегала по площади, громко крича и всовывая газету всем без разбора. Она ничего не боялась. Будто не было никакой опасности. Будто она неуязвима. Именно в тот момент она ощутила себя по-настоящему свободной, по-настоящему счастливой. В газетах её была правда. Неприятная, горячая правда, что обжигала всех, кто к ней прикоснётся. Сильвия испытывала невероятное опьянение от понимания того, что сейчас своими руками делает что-то невероятно важное. То, что раньше казалось ей лишь сказочными грёзами. Только полёт её резко оборвался, и наступил час расплаты. Мерзкий час торжества несправедливости и осознания настоящей беды. Она ловко убегала от солдатов, шмыгая между людьми, извиваясь, подобно змее, среди толпы. Но стоило ей увидеть свою побледневшую от страха мать, как всё вдруг рухнуло, разлетелось на куски. Наступило тяжёлое отрезвление. Вернулась кошмарная реальность, притащив с собой осознание: за твои поступки будет расплачиваться твоя семья. Сильвия, ослеплённая своей же уверенностью в плане, совсем не учла того, что кто-то из её родных может выйти на улицу. Да даже если бы и не вышли, солдаты рано или поздно схватили бы их, желая устроить расправу. Напуганная мама, отвратительный солдат, что посмел так грубо связать её прекрасные руки, самые нежные и любящие руки на всём белом свете. Всё это зажгло в ней ярость. Яркую, пожирающую любой страх. Когда её ударили, она впервые ощутила страх. Солдаты задавали вопросы, на которые девушка смело отвечала, и снова и снова ударяли её. Она держалась, постоянно повторяя: «Они ничего не знали. Во всём виновата я!». Они же лишь снова наносили удары, совершенно не испытывая к «мерзкой предательнице» жалости. Сейчас, когда её оставили в покое, страх начал разрастаться, пуская свои корни в её юное сердце. Осознание близости смерти пришло неожиданно. Ведь это смерть, настоящая смерть, после которой будет лишь вечная тьма. Она столько раз говорила себе, что готова умереть ради правды, и вот сейчас, когда пророчество сбылось, ей вдруг стало смешно и вместе с этим невероятно страшно. Она засмеялась. Засмеялась громко, истерично. Тело её дрожало, по щекам текли солёные слёзы. Эрвин Смит испуганно смотрел на неё, и даже его, казалось бы, холодное каменное сердце сжалось от этого неестественного, страшного смеха. Это был смех осознавшего свою смерть человека. Девушки, понявшей и принявшей свою участь. Сильвия опустила голову. Тело её обмякло. Наступила зловещая тишина, которую через пару секунд пронзили девичьи всхлипы.       Она плакала.       Плакала горько, и слёзы её скатывались по опухшим щекам вниз. Смит не пытался её утешить. Понимал, что сейчас девушке нужно выплакаться. Нужно, чтобы эмоции покинули её, подарив блаженное спокойствие. Ведь после слёз всегда становится легче. — Ты жалеешь о том, что сделала? — спросил он, когда девушка немного успокоилась. Сильвия подняла голову и покачала головой, отбрасывая грязные волосы, что нагло прилипли к её лицу. Вдоволь выплакавшись, она, наконец, успокоилась. Словно страх покинул её душу вместе с солёными слезами. На неё, наконец, снизошло тягучее и ленивое спокойствие, сладкое безразличие к сложившейся ситуации. — Я никогда не пожалею о том, что сделала. Свобода слова стоит того, чтобы умереть. Смит мягко улыбнулся. В глазах его блеснуло уважение. Ему нравились люди, готовые пойти на всё ради своей мечты. — Значит, мы умрём не зря. Сильвия вдруг звонко засмеялась, от чего в тесной и сырой темнице стало тепло. — Никогда не думала, что меня казнят вместе с главнокомандующим разведкорпуса. С вами точно нужно умирать с гордо поднятой головой. Главнокомандующий ничего не ответил. Лишь устало усмехнулся в ответ. А что ещё тут сделаешь?