Пролог. Самый жуткий нравственный урод.
26 марта 2022 г., 18:00
Я всегда копал глубже, чем следовало. Не просто изучал — вгрызался в чужие сущности, как могильщик, одержимый поиском непокоренных истин. Моя история — об этой проклятой одержимости. О том ядовитом опьянении, которое могло исходить лишь от тебя. Один глоток твоего внимания — и я был обречен.
Ты пришел незваным, но настолько искусно, что стены моей души приняли тебя за свою плоть и кровь. Вплелся в нервные узлы, в жилки воспоминаний, стал тканью, от которой нельзя оторваться, не разодрав себя до костей. Ты стал зеркалом, в котором я разучился видеть собственное отражение, лишь твой извращенный лик, навсегда застывший в стекле.
И о нем. О том мальчишке, что когда-то был мной. О том, кто наивно полагал, что прошлое — это пыльный сундук на чердаке, забытый и не требующий внимания. Глупец. Он не понимал, что прошлое — не реликвия. Оно — живой, дышащий монстр. Оно не нуждается в нашем внимании; оно питается им. Питается нашим невниманием, нашей забывчивостью, как червь — трухлявой древесиной. Оно существует вопреки нам, зловонное и вечное, в подвалах сознания, где свет не проникает.
А я? Я был соглядатаем. Наблюдателем со стороны, холодным регистратором чужих падений и взлетов. Я полагал, что дистанция — броня. Что, стоя на краю пропасти, изучая ее бездонную черноту, я неуязвим для падения. Я ошибался. Хуже того — я предал единственную, истинную задачу.
Главную задачу. Не сбор фактов, не разгадывание чужих шифров. Не это. Главным было — хранить. Хранить в самом сердце, в последнем неприступном бастионе души, самое хрупкое и самое важное. Хранить Человека. Того, кто умеет чувствовать, а не только существовать ради…чего? Кто может жалеть, а не только презирать. Кто помнит о свете, даже погружаясь во тьму.
Я не справился. Я допустил вторжение врага за стены. Я увлекся игрой теней, забыв о светильнике внутри. Я изучал тебя, копался в твоих тайнах, разбирал твою тьму по косточкам…и не заметил, как моя собственная крепость пала. Как последний оплот человечности во мне был сдан без боя. Оставлен на разграбление. Забыт.
Теперь я — лишь холодный свидетель собственной метаморфозы. Наблюдатель, который слишком глубоко заглянул в бездну другого — и обнаружил, что бездна эта давно прогрызла лаз в его собственную душу, выместив оттуда все, кроме леденящего мрака и неутолимой жажды знать, копать, разлагать.
Душа в час отчаяния требует падающих звезд. Они разрезают небосвод, оставляя глубокие шрамы, И возгорится пламенем дерево, полное гнезд, И накроет смех ночь, живущую смертями. Душа в час отчаяния требует горьких слез. Они текут по щекам, оставляя тяжелые раны. И потухнет вечное небо, полное грез, И взвоют внутри ураганы. ©tadaima*****
Отвратительная погода. Дождь непрозрачной непробиваемой стеной застилает все в радиусе вытянутой руки, а ветер, гоняющий тяжёлые капли по плотному жаркому воздуху, буквально принуждает купаться и заглатывать ядовитую воду. Небо убито его грехами, и теперь остаётся лишь испить его трупную жидкость. Все вокруг сгнило и пахнет мертвечиной, но это не то, всё не то. Это все не то! Тело не слушается, будто опутано цепями, затянутыми до хруста костей. Каждое движение обещает разорвать плоть на клочья, оставив кровавые лохмотья на иссохшем скелете. За спиной — ледяное дыхание. Липкая слюна капает на шею. Это Она. Рука Смерти ложится на голову, с нечеловеческой силой прижимая щеку к шершавой кирпичной стене, а затем — резко вниз, на мокрый асфальт. Унизительный рывок, напоминающий о ничтожности перед лицом вечности. К ногам с металлическим лязгом падает вытянутая железная коробочка. — Бери… — металлические призвуки голоса отдаются в голове слишком высокочастотным звучанием, чтобы это можно было терпеть. — Я сказала, бери. — Нет! — Он вцепился в виски, дико мотая головой, пытаясь вытрясти этот раздирающий мозг писк. Но Она глуха к отказу. Смерть поднимает футляр, открывает его с мучительной медлительностью. Противный скрип металла смешивается с шорохом дождя по ткани, шипением капель о землю, о его лицо. Холодные пальцы Смерти хватают его бледную, безвольную руку. Никакого сопротивления. Из футляра извлекается шприц. Игла находит пульсирующую вену в старом, незаживающем проколе. — В твоих руках орудие Бога, — начала свою песню опротивевшая до мозга костей сущность. — а ты так временишь с его использованием. Ничто не вечно, и даже лучшие клинки тупятся, если долго их не использовать, так что не упускай свой шанс. У тебя есть цель — так иди к ней. Сомнений нет. Стоит только вслушаться, вникнуть в напевы сморщенной черноты. Стоит в очередной раз сделать выбор в пользу личной погибели, чей облик запечатлен мелкими разноцветными кристаллами, протянутыми ее заботливой рукой. И вспомнить, кто здесь настоящее чудовище. Рукав классической рубашки задирается. Пальцы со знанием дела нащупывают вздувшуюся вену. Инъекция. Лошадиная доза. Шансов нет. Начинается. Перевоплощение. Пик искусства. Тело бросает в жар, нервно потряхивает. Оживает. Голова запрокидывается и ударяется об стену, и утопает в пуховой подушке. Все остальное уходило в пучину, тонуло в луже под ним, растворяясь в уютной, обволакивающей среде. Кто он теперь? Один из верховных хищников этого жалкого мира. Его глаза вспыхнули жидким золотом — обжигающе опасным. Предостерегающим. Мир вокруг — стайка глупых уток. Он — хищник, удачно выбравший сегодняшнюю жертву. Изрядно потрепанный до этого им же парень безобразно сопротивляется. Тянет свободную руку к лицу — у него совершенно иные ценности. Глаза у жертвы движутся бешено — ощущает на собственной шкуре мощь человека напротив, боится. «О, ну конечно же боится». Его силу не признают лишь безнадежные тупицы. И Она, наведывающаяся регулярно с металлической коробочкой, приносящей собой его новый облик. Он садится около скрутившегося в три погибели парня, отбрасывает в сторону использованный шприц и с опьяненным удовольствием сплевывает этой падали на лицо свою вязкую слюну. Чистейшее наслаждение. Слюна тянулась изо рта тяжелыми каплями. Голод. Невыносимая, зияющая пустота в желудке, требующая заполнения до отказа. Жертва голосисто визжит, его тело полыхает огнем от боли, доставляемой вмиг сомкнувшимися на шее челюстями. А по ощущениям и сравниться не с чем. По шкале от одного до десяти, на сколько это больно? На двенадцать. Вот она какова, предсмертная агония. Нестерпимая боль и нечеловеческий страх. Тонкую кожу грубо вспарывают клыками, рвут на лоскуты мощными рывками головы. И не передать словами, как оглушительны децибелы воплей. Словно кто-то совершенно посторонний надрывисто кричит тебе прямо в ухо, ошеломленный застигнутой картиной. Но не ты сам. Все звуки, словно через толстый слой воды. Его топят в океане крови, заставляя чувствовать металлический привкус на деснах и зубах. Поят водой, впитавшей грязь с асфальта. И загрызают. Кусают, кусают снова. Утробное рычание сотрясает воздух. Цепкие руки и ноги душат. Перед глазами был не человек. Воистину — лишь мясо. Хоть и баснословно дорогое, изобилует витаминами и средствами по уходу, оно насыщено кремами и дорогостоящей туалетной водой, но сейчас отдает уловимой рецепторами гнильцой. Прослеживаются химозные ноты. Оно пропиталось токсичными парами, заветрелось и в общем на вкус отвратительно. Он гордо, с долей восхищения, осматривает свое творение: раскуроченную грудную клетку, фонтанирующую из горла кровь. Практически раскрошенные ребра и все еще пульсирующие легкие и сердце, испускающие жаркий пар. Хищник воспроизводит что-то странное даже для животного между истерическим смехом и оглушительным воем. И не определить ему течение времени, не понять сколько просидел в противных бордовых сгустках. Лишь знает он, что победил. Но кто праздновал победу в нем — жажда кровавой мести или наркотическая звериная сущность? В мире людей на него смотрит остолбеневшая группа людей — статуи. Офицеры. Они не могут даже взяться за оружие, не могут пошевелить пальцем, ведь понимают — одно малейшее движение и, с большей вероятностью, без потерь не обойтись. Минута молчания стала вечностью. Потом отряд раскололся. Одни, в панике, шепотом звали командира, молясь, чтобы их не услышал этот конченный психопат. Другие, столкнувшись с невиданным доселе ужасом, сгибались пополам, давясь желчью, подступавшей к горлу и глазам. Жуткое зрелище, вычеркнутое из всех списков «что стоит увидеть в этом проклятом мире». Для них бескрайний мир сжался до узкой улочки, залитой кровью, с обезображенным телом и сидящим над ним серийным убийцей. Лицо маньяка было перепачкано кровью жертвы, по подбородку струились бордовые ручьи изо рта. Офицеры выдавали себя с потрохами. Они оказались слишком не готовы к тому, что видят сейчас. Если прежде им доводилось находить изуродованные тела уже после того, как преступник скрылся, и представлять неистовой силы существо, что творит подобные действа, то сейчас, смотря именно на него, узнавая в контрастно очерченном силуэте себе подобного, их скручивает от страха, а сознание бьется в отчаянной истерике. Самый жуткий и непредсказуемый нравственный урод — потерявший контроль над собственным разумом…«человек»? И без вмешательств всяких божественных образов, скорректировавших его привычную линию поведения, а просто обнаживший истинную свою личину. Сотрудники полиции хватаются за оружие и произносят самую ожидаемую и избитую фразу «Ни с места!», наводя стволы на чудовище, которое медленно поднимается на ноги. Для офицеров эти несколько секунд длились практически целую вечность. Не так просто адекватно воспринимать случившееся, когда оказываешься рядом с тем, кто навел ужас по всей стране, вогнал шип страха в сердце каждого ее жителя. Потрошитель плавными, предостерегающими шагами разворачивается к отряду и делает первый резкий выпад навстречу им. Играет, показывает личное превосходство. — Стоять! — по улице проносится пронзительный крик офицеров. — Иначе мы откроем огонь! — Стреляйте… — заносчиво, с пренебрежением и насмешкой вторит маньяк и сразу же истерически смеется, кричит, надрывает горло, хрипит, раскидывая руки по сторонам и делая неразборчивые движения пальцами, словно те отделились от его тела и теперь судорожно пытаются разбежаться от него в разные стороны. — Стреляйте же! — Не стрелять! — раздается грубый и не терпящий неповиновения голос. И никто не стреляет. Приказ командира — закон. Он ждет, пока психопат подойдет поближе. И он подходит. Медленно, но уверенно шагает ближе к тем, с кем грезил увидеться уже очень давно, кому хотел показаться на глаза и раскрыть свою испорченную личность. В тот момент, когда до офицеров, которые отчаянно ждут противоположного предыдущему приказу емкого «Огонь!», остается всего три шага, раздается два точных выстрела и звериный скулеж. Убийца падает перед ними на колени, пытаясь пальцами вонзиться в дыры на ногах, чтобы остановить кровотечение, но руки перестают слушаться своего владельца. Боль отрезвляет, но не полностью. — Капитан, вы с ума сошли?! Не подходите к нему! — кричат на начальника отдела офицеры, хотя понимают, что у командира всегда все под его контролем. Почти всегда. — Снимай капюшон, ублюдок чертов, — практически выплевывает в лицо маньяку глава отдела, стоя над ним как Цербер с перезаряженным пистолетом, направленным преступнику точно в лоб. — Снимай! — Слушаюсь и повинуюсь, — опять эта насмешка, опять эта заносчивость, читаемая во всех обращениях и слышимая во каждом звуке голоса. Как же противно, как же хочется скорее нажать на курок и снести голову этому животному. — Только вот, господин, мои руки совсем не рабочие, устали разламывать и крошить ребра этому недостойному жизни смертному. — Черт… — с досадой произносит глава и рывком хватается за капюшон маньяка. Но не спешит снимать его. Цепким взглядом мужчина подцепляет торчащие из-под толстовки ребра и линии грудной клетки, ставя для себя вердикт — наркоман в передозе, у которого крыша не то, что съехала, всю постройку целиком вырвало из земли вместе с бетонными сваями. Однако дело нужно раскрыть, и для этого необходимо установить личность того, кого никогда не хотел бы видеть ни в одной из своих жизней. Поэтому он снимает капюшон медленно, подсознательно желая отсрочить момент, который он запомнит на всю свою жизнь, как самое отвратительное, сложное и болезненное дело. — Давай же, господин, что медлишь? Боишься? Или хочешь продлить миг этого блаженства еще ненадолго? Тебе понравилось бегать за мной и ломать в непонимание мозг? — Заткнись, животное. Командир окидывает тяжелую ткань с головы маньяка, срывает последнюю защиту, и его в тот же гребанный, всепоглощающий миг пронизывает беспощадная дрожь. Начинают трястись колени, ноги набиваются ватой. Голова гудит и пульсирует от волнения, и глаза, полные ярости, внимательно всматриваются в каждую деталь, каждую морщинку и черточку лица убийцы. И первым, с чего можно составлять портрет для воспоминаний, становятся глаза. Эти бездонные, неживые. Они оба смотрят друг на друга. И во взгляде обоих читается одна и та же эмоция. И самый важный момент как для капитана, так для убийцы, начинается. Пока один оглушительно и с натугой рыдает, ожесточенно сдирая ногтями кожу с собственного, покрывшегося морщинами боли лица, другой бьется в истерике и давится своим сумасшедшим смехом. Когда я был маленьким, Меня часто пугали, То, что если буду плохо вести себя, Буду один до конца своих дней. Когда я был маленьким, Часто меня в наказание ставили в угол, И там со временем так я завёл в темноте Много маленьких, странных друзей. Я прислоню к стене ладони, И к ним тянут лапы тени, Пытаясь меня душить, Но, со временем, кто больше и те, кто злей, Не пугал, а тех, что слабее, заставил со мной дружить. Но теперь они все боятся меня… Монстры из детской, они боятся меня. Старый мир, сплетенный из текстур, Где даже тени оживали, но теперь звёзды гаснут, Так Сатурн пожирает своих детей, Так рождается тьма. Pyrokinesis — Как Сатурн пожирает своих детей.
