Глава 1. Заставь меня, и я сожгу тебя
28 июня 2025 г., 20:21
Мы часто смотрим в будущее, строим планы. В наших головах все выглядит идеально спланированным, и мы очень хотим верить, что все пройдет так, как задумано. Однако мы редко задаемся вопросом: «Счастливы ли мы сейчас достаточно, чтобы думать о будущем?».
Нас всегда что-то тревожит, всегда что-то доставляет дискомфорт. Наши эмоции не дают нам быть счастливыми на сто процентов. Несчастье имеет тенденцию усугубляться, а обиды – накапливаться внутри и вырываться наружу. Наши эмоции – наши враги.
Но что мы без них? Без них мы лишь сотворенные формы. Все гениальное просто. Стоит ли нам бороться с эмоциями? А может, и с чувствами тоже?
Мы часто задумываемся о своей судьбе: кто мы в этом мире и какой долг нам предстоит отдать себе и другим. Появиться в жизни человека, когда ему необходим жизненный урок, дать его ему и позже спокойно уйти для него в небытие, стать забытым? Жить ради себя и сделать все для своего счастья, даже если придется идти по чужим головам?
Вечные вопросы, на которые нигде не найти ответа, мучают нас.
Но одно мы должны знать точно – никогда не забывать о заботе. Заботе о себе и о тех, кого любишь и за кого переживаешь.
«Мы ответственны за тех, кого приручили».
Так что же мы?
Ответ прост:
Мы можем быть чем угодно. Но самое главное – хранить в себе человека.
Мне не дано предугадать, Предрешена ль судьба моя, Когда завянет сухоцвет, Чему в конце мне дань отдать. Ведь нам никто не даст понять, Кто будет подле нас всегда, Когда растает вечный лед, Кому прощание писать. И мне нигде не прочитать, Куда уйдет душа моя, Когда откроют божий рай, Кому последние слова сказать. И мне не хочется узнать, Чему в конце мне дань отдать, Кому прощание писать, Кому последние слова сказать. Я жизнь живу, чтоб отыскать, Чей замысел я исполняю, Когда раскроются врата И в чьей руке свою держать. ©Tadaima*****
Семь часов утра. Кофе в подстаканнике остается без внимания, а впоследствии и вовсе забытым. За пределами железной махины пока едва заметно, где явь, а где нет. Пурпурно-розовые лучи июньского рассвета красят в свой сахарный и мягкий цвет все небоскребы, дороги, отскакивают от тонированных стекол машин. Первый летний понедельник в Корее ощущается словно нарисованным комиксом: ярким, четким, с богатой флорой, прекрасно уживающейся бок о бок с прогрессивной цивилизацией. Природа играет в театр одного актера для единственного обратившего внимание на ее красоту зрителя. Чонгук забывчиво вдыхает сладость и пряность раннего прохладного воздуха, протискивающегося через щель приоткрытого окна. Мужчина дергано переключает скорости на коробке передач. Несмотря на жгучее желание насладиться сказочными видами чуть дольше, у него нет такой привилегии. Он безбожно опаздывает к назначенному времени. Хоть отдел по контролю за оборотом наркотиков и существует как самостоятельная независимая структура, на практике нередки случаи тесного сотрудничества с другими полицейскими подразделениями. Сегодня должно было произойти именно оно, «сотрудничество». Навязанное верхами и такое внезапное. Поэтому все проблемы становятся незначительны, только воодушевленность и азарт играют свою симфонию в голове Чонгука. Его сегодняшняя цель – аналитическая разведка. Анализ места и людей, куда в скором будущем вынужденно придется переводить своих ребят. Пластиковый стаканчик, к которому потянулся Чонгук и о котором он так некстати вспомнил, обрызгивает его своим горьковато-черным содержимым, когда он резко давит на тормоз, чуть ли не влетая носом в рулевое колесо. Это было забавно. Действительно, достаточно смешно, но не до такой степени, чтобы закрывать глаза на всю ту странность и абсурдность ситуации. На самом деле, Чонгук был убежден, что его слоновьему спокойствию уже давно ничего не угрожает, так как еще в период юношества усвоил простую истину бытия: жизнь – художественный вымысел, чья-то изощренная и больная фантазия, парадоксальное, ироническое произведение, а мир – яблоко. Гнилое яблоко. И хоть поверни ты его другой, обманчиво свежей стороной, куда чернота и мерзкий запах, якобы, не добрались, все равно не скажешь, что оно испорчено наполовину. Оно истлело полностью. Чонгук убеждается в правильности своего суждения в очередной раз. Когда придурок, подрезавший его и тем самым спровоцировавший небольшую аварию, ухмыльнувшись победно, достает из внутреннего кармана пиджака удостоверение. Главный суперинтендант полиции. Капитан. Человек с репутацией, а все туда же. Выходит чистеньким из неприятностей благодаря своему статусу. Бесчестный лицемер под шкурой оплота морали. Чонгуку бы тоже пойти наперекор принципам и предъявить в ответ корочку. «Око за око, зуб за зуб» – основа Ветхого завета. Этот акт вероломства задел Чонгука до такой степени, что нестерпимо захотелось жечь сигнальные костры. Почему все краски с мира и его лица слетают шелухой? Потому что своими силами он уже не справляется со всей этой пассивной жестокостью к беззащитным. Затопленный импульсивными эмоциями, он мысленно грозится найти решение, и безнаказанно ушедшему, лишь в этот раз сотруднику правоохранительных органов, воздастся по всем его заслугам. Конечно же, он понимает, что это напускное. И молчаливое бешенство через пару десятков минут сойдет на нет, будто его и не было вовсе. Погруженный в мысли о вершении правосудия и попытках придать миру хотя бы видимость утопии, он и не замечает, как автоинспекция, поджав хвосты перед более высоким чином, покидает место аварии, оставляя ее участников решать дела полюбовно. Вспоминается это лишь в момент, когда он чувствует на скуле обжигающее дыхание и паучьи пальцы, проворно лезущие в задний карман классических брюк, вкладывающие туда сложенные пополам купюры и прищипывающие едва ощутимо кожу ягодицы. Мужчина противно скалится, чувствуя свое превосходство буквально во всем. Чем подначивает Чонгука начистить эту самодовольную – мужчина уверен, что не меньше самовлюбленную – рожу. Но он выше этого. И уж тем более превосходит ублюдка с идеальным прикусом. – Надеюсь, этого достаточно, чтобы разрешить неприятный для нас обоих инцидент мирно, – капитан похлопывает по чужой груди ладонью, выдавая слова настолько уверенным тоном, что лицо Чонгука начинает по инерции косить от берущего верх отвращения. Судя по тому, как топорщится задний карман, сумму вложили немалую. Буржуев развелось. Чонгук вынимает деньги и пересчитывает купюры. Глаза его вида не подают, но ситуация напрягает прилично. – Так вот, значит, во сколько ты оценил причиненные мне неудобства, – мужчина вздергивает бровь в изумлении. – Будь у тебя сиськи и блондинистая шевелюра, денег платили бы больше, – подмигивает виновник аварии. Глаза Чонгука комично округляются. Неслыханная наглость. Собственно, а чего он ожидал от почувствовавшего вседозволенность нахала? – Надеюсь, совесть тебя когда-нибудь сожрет и даже костей не оставит, обмудок, – и просовывает лишние деньги за пояс его джинс. Оттягивает за бляшку ремня, вкладывая туда, где находится капитанское достоинство. И физическое, и, как выяснилось, моральное. А после, не оборачиваясь, садится в машину и эпично давит на газ, оставляя свою честь незапятнанной. – Совесть… – ерошит пятерней взмокший загривок суперинтендант. – Кому-то она позволяет детей насиловать, – слова в никуда. Он качает головой, посмеиваясь над небрежно брошенным «обмудок». Чонгуку нужно успокоиться. Дорога после неожиданной и неприятной встречи была очень нервной. Руки крепко сжимали руль до побелевших суставов пальцев, все мышцы были скованы негодованием. Светлые, поблескивающие от лучей солнца высотные здания проносились мимо, оставаясь без увлеченного взгляда, пока нога прерывисто перескакивала с газа на тормоз и наоборот. И мысли были заняты одним – хотелось проучить наглого офицера полиции. Уголок губ медленно приподнимается вверх – и на его лице торжествует победная ухмылка, пока пальцы крутят ключи от машины на запястье. Чонгук смотрит на главное здание полиции, и его пронзает чувство вязкого предвкушения. Все внутри него трепещет от приятного волнения. Быстрым и уверенным шагом он устремляется ко входу. Не дожидаясь, пока автоматические стеклянные двери откроются полностью, мужчина проталкивается внутрь и замирает, внимательно рассматривая штаб-квартиру изнутри. Светлое, словно непорочное, убранство здания окружает Чонгука. Здесь нет ничего лишнего: стены цвета слоновой кости, устланные выступающими панелями, между которыми находятся длинные светодиодные светильники; на глянце пола такого же оттенка отражается массивная стойка регистрации, окружившая со всех сторон администратора. Точнее, миниатюрную администраторшу. Именно такой «сиськастой блондинке» тот придурок, не жалея, сунул бы в карман побольше грязных купюр. Вокруг снуют полицейские в синей форме, кто-то сообщает о том, что хотел бы сегодня съесть на обед, другие о чем-то серьезно и с нахмуренными бровями разговаривают по телефону. Третьи же лениво стоят в разных углах холла и задумчиво смотрят в потолок, который был недосягаемо светлым и высоким. Чонгук все тем же уверенным шагом направляется к регистратуре. – Здравствуйте, вы не подскажете, где находится Бюро уголовного розыска? – слегка перегибаясь за стойку, спрашивает парень у явно неожидавшей такого тесного контакта с незнакомым человеком девушки, ведь их лица разделяли какие-то семь-десять сантиметров. – Вы по какому вопросу? – пренебрежительно отвечает она, откатываясь на кресле назад и поворачиваясь к Чонгуку спиной. Видимо, сейчас настал тот самый «важный и не терпящий отлагательств» момент, когда нужно разобрать бумаги. – Мне нужно встретиться с главой отдела, – с легким прищуром бросает девушке парень. Ставить на место эту особу сейчас не в его планах. Пока что. Но он обязательно уделит этому время, – и в ваших же интересах выполнить свою работу быстрее. Иначе я опоздаю на работу, – а это уже звучало предупреждающе и, нельзя отрицать, угрожающе. – Имя, фамилия, документы, – как телеграф отчеканивает молодая особа, манерно выставляя руку для того, чтобы проверить паспорт Чонгука. – Чон Чонгук. – Второй этаж. Дальше сами разберетесь. «Стерва» – единственное впечатление, которое осталось у парня после первых десяти минут нахождения на работе и первой встречи с будущей «коллегой», с которой он планирует держать максимально минимальную дистанцию только лишь через окружившую ее громоздкую стойку регистрации. Увы, это не первое разочарование в сегодняшнем дне и, увы, не последнее. Холл второго этажа встретил его гулкой тишиной, прерываемой лишь отдаленным эхом шагов и приглушенными голосами из-за закрытых дверей. Чонгук двигался по длинному, безликому коридору, стены которого сливались в одно бежевое пятно под мертвенным светом люминесцентных ламп. Воздух был спертым, пропитанным запахом пыли, старой бумаги и чего-то химически-чистящего. Он сверялся с номерами кабинетов, мимо которых проходил, – цифры казались нарочито нелогичными, словно специально расставленными, чтобы запутать новичка. Чувство бесцельного блуждания, усиленное остатками адреналина после утреннего инцидента и холодной встречи внизу, нарастало, превращаясь в глухое раздражение. Каждая дверь, за которой могло скрываться Бюро уголовного розыска, была испытанием на терпение. В этом лабиринте бюрократии он ощущал себя лабораторной мышью, бегущей по лабиринту, выход из которого неизвестен даже экспериментатору. Ведь, когда, плутая по запутанным коридорам последнего этажа он, наконец, нашел конференц-зал, постучал в массивную дверь и зашел в просторное помещение, его встретило очень знакомое лицо. И, опять же, увы, очень знакомое лицо. – Твою мать, – голова страдальчески поднимается наверх, а руки падают в бессилии над россказнями судьбы, чтоб черт ее побрал. – Рад встрече, господин, – все с той же липкой и мерзкой ухмылкой, – как вас там? – глядя сверху вниз на Чонгука, спрашивает капитан. Вмиг необъятное остеклененное помещение с панорамными окнами, длинным и широким темным дубовым столом, на котором лежали кипы бумаг, стягивается к одному единственному среди около десятка таких же мягких кожаных черных, больше похожих на кресла, стулу. Тем временем, виновник испорченного с самого утра настроения вальяжно, закинув ногу на ногу, в упор смотрит на растерянного Чонгука прищуренными глазами и улыбкой, выражающей больше не радость долгожданной встречи, а боевой оскал. «Как тесен мир», – отмечает суперинтендант, раздражительно постукивая ручкой по столу, в то время как вторая рука сминает ткань брюк в кармане. «И как неприятна его теснота», – проносится в мыслях Чонгука, пока он с презрением смотрит на уличенного в превышении своих полномочий сотрудника головного офиса полиции. И именно в этот самый момент с Чонгуком происходит то самое погружение в себя, когда мысли с автодромной скоростью овладевают сознанием и проектируют совершенно странные нескладные картины. Его ожидания мгновенно рушатся, словно пресловутый карточный домик, и от этого так погано, так муторно и тревожно. Ему не удастся найти здесь единомышленников. В компании с этим высокомерным выскочкой уж точно. Чонгук не был таким категорично мобилизованным еще каких-то два года назад. Может, именно потому, что ему не устраивали головомойку квартплата на пару со счетами за электроэнергию и воду, а работал он на чистом энтузиазме в красивой обертке из мечт о вскоре заработанных миллионах. Он питался дешевыми кашами быстрого приготовления и заливал этот студенческий паек литрами быстрорастворимого кофе. Материальные средства, будь то высланные деньги от родителей, стипендия или безбожно мизерная заработная плата – все оно утекало сквозь пальцы. Но, с неминуемо прибавляющимся возрастом пришло ощущение приевшейся обыденности и резко захотелось поменять жизнь кардинально. Начиная с ее образа, заканчивая благосостоянием. Если второй пункт решался красным дипломом, то первый зависел лишь от его силы воли. Именно такими оплеухами реальности он выдрессировал в себе самодисциплину и четкость понимания, к чему нужно стремиться. В этом плане очень помог подсчет всех его неразумных расходов и никак не покрывающих их доходов, поэтому минимизация разницы между ними неплохо облегчила парню жизнь. В первую очередь Чонгук учился финансовой грамотности, а после латал дыры в собственном ошибочном представлении о взрослой жизни, в которую вступил немногим позже, относительно готовым к неминуемым трудностям и какой-либо деятельности. Неизменной оставалась лишь одна черта его характера – радикализм, что сыграл немалую роль в определении собственного предназначения. И теперь он здесь. Главный суперинтендант отдела по борьбе с наркотиками и ярый противник коррупционных действ. Вынужденный работать бок о бок с той самой коррупцией. Сознание услужливо подкидывает картинку, где Чонгук оступается на ступени лестницы и летит в бесконечность. Летит, летит, летит. И никак о землю не расшибется. Это как на грани сна и реальности вдруг почувствовать, словно падаешь с кровати. Ужасно отрезвляюще. Он просто очень хорошо осознает факт того, что каждый второй в этом гребанном мире – самолюб. И абсолютно всем наплевать на твои неудачи, проблемы, да в целом тебя самого. Все замечают и помнят о тебе лишь самые позорные моменты, а редкими лучами солнца ты радуешься сам. В одиночку. У тебя в принципе есть только «ты». А в остальном ты гол. Неприлично обнажен и уязвим. Ты учишься не только самостоятельности, но и жизни в общем. Ты заново приучаешь себя говорить, есть, спать, заставляешь не шарахаться каждого возжелавшего к тебе подойти. И это обобщенно называется одним емким «взрослеешь». И это не круто ни капельки. Если в возрасте детсадовца ты с рвением и нетерпением считаешь прибавившиеся в росте миллиметры и загибаешь на один палец больше по прошествии еще одной зимы, то после двадцати трех скрупулезно копишь на мыло и верёвку, а бабла и на них не хватает. Ты мечтаешь о самом приземлённом и простом, о сон-часе и манной каше с комочками, которую варишь не сам. И он окончательно не понимает, почему калейдоскоп с хаотичными моментами из его жизни так разнится по своему содержанию, и для чего вообще все это им вспоминается. Чонгук многократно давал себе зарок забыть о прошлом, не раз сбрасывал этот груз, но неизменно сам же его и поднимал. Но он вечный заложник своего изворотливого сознания – манипулирующего им по своему усмотрению – сейчас закоротившего и выдающего урывками что-то абстрактное. Стоя в конференц-зале, Чонгук чувствовал, как реальность снова начинает расплываться по краям. Голос капитана Тэхена доносился словно из-за толстого стекла – приглушенный, лишенный смысла фон к калейдоскопу обрывков его собственной жизни. Вот он, студент, считающий последние монеты на дешевую лапшу, вот – юноша с синяком под глазом и вызовом в глазах перед преподавателем, вот – усталое отражение в зеркале после долгой ночи над учебниками. Каждый образ нес с собой горечь неоправданных ожиданий, осадок от столкновений с человеческой подлостью, которая, казалось, только крепла с годами вопреки ожиданиям, что зрелость принесет порядок. Его радикализм, та самая сила, что привела его сюда, чтобы бороться с гнилью, сейчас ощущалась как тонкая нить, натянутая над пропастью бессилия. И эта нить вибрировала от напряжения, создаваемого ядовитой ухмылкой напротив. Он не просто вспоминал – он физически ощущал холод дешевых общаг, запах пыльных библиотечных фолиантов, тупую боль от удара в драке. Это был не поток мыслей, а нашествие воспоминаний, сметающих рациональность, оставляя лишь сырое, обнаженное чувство предательства – предательства иллюзией, что взрослая жизнь принесет хоть каплю справедливости или порядка. В этом калейдоскопе не было места аналитической разведке, только гулкий вопрос: «И это все?» – Слушай, столкновение с бампером автомобиля действительно произошло. Позволю себе усомниться, что его последствия каким-либо образом могли отразиться на твоем благополучии, учитывая обстоятельства. Ты по жизни тормознутый такой? – мужчина безрезультатно пытается привлечь внимание новоиспеченного товарища по службе, ушедшего в спящий режим. Неужели так потрясся от их встречи и не вынес своего счастья? Навряд ли. Он не выглядит безгранично довольным. Но от очередной предпринятой попытки растормошить причудливого парня капитана избавляет сам Чонгук, внезапно обретший способность говорить. Покинувший астрал, вышедший из транса, вернувшийся в первозданную свою оболочку. Чонгук и сам не знает, что в действительности с ним приключилось. Просто внезапно выпал из реальности, переставая чувствовать и владеть собой. Ему хочется считать, что это была перезагрузка, дабы отсрочить детонацию. Он прокашливается вынужденно. – Не могу сказать, что рад нашей встрече. Но обстоятельства сложились так и требовали командного действия двух наших отделов. – Знаешь, – начинает свою поучительно-издевательскую речь старший по званию, – Девяносто девять проблем из ста возникает из-за пары маленьких слов. И даже когда мы здоровы и счастливы, на вопросы окружающих мы отвечаем: «все неплохо». Так вот, к чему это я. Считай, что своим «обмудок» ты собственноручно нажил себе проблем. – Надеюсь хотя бы на понимание, – детонация уходит в самоволку. Вот только взрыв следует не со стороны Чонгука, а со стороны хлопнувшего рукой по столу и подорвавшегося к нему самопровозгласившегося учителя жизни. – Ты… Продолжить свою гневную тираду он не успевает, так как за спиной Чонгука раздается оглушающий стук двери, который, резонируя со стеклянными стенами и окнами, больше напоминает отдающий эхом звон колокола, предвещающий конец всему сущему на этой проклятой, безнравственной, погрязшей в лицемерии Земле. Тела всех присутствующих в зале натянулись струной. – Всем здравствуйте, – чеканно, но в то же время участливо гремит голос генерального комиссара, самого главного человека в полиции. Чо Минхо из того типа людей, чей голос, стать, взгляд и походка заполняют собой все пространство в огромном радиусе вокруг себя. В этот же миг внимание всех десяти собравшихся человек переключается с чуть было не развернувшейся войны на генерального комиссара. Под предательский скрип стульев все подрываются со своих мест и, не смея поднять ни головы, ни взгляда, склоняются перед одетым в черный костюм с блестящими от количества и размера звезд погонами, вошедшим. Его грудь усеяна медалями Бог весть за какие заслуги. Пробивающаяся седина, резко контрастирующая с смугловатой кожей, старомодная оправа очков и немного свисающие мешки под глазами – все это запечатлело в комиссаре огромный опыт и житейскую мудрость. Только человек с нулевым уровнем эмпатии не почувствует, какое напряжение висит в воздухе. Чо Минхо бросает короткий, но дико отрезвляющий взгляд на участников нагло неприкрытой конфронтации. Чонгук и его противник вмиг поворачиваются к нему, и их спины сгибаются в уважительном девяностоградусном поклоне перед вышестоящим. Они смотрят вниз настолько выразительным взглядом, будто пытаются разглядеть все, что происходит этажом ниже, сквозь пол. Их руки, сложенные по бокам, почти что трясет от разъедающего изнутри раздражения. Бой закончился, так и не начавшись: нет победителя и проигравшего. Непозволительная роскошь для оппонента, но вера в правосудие все еще тихонько хихикает в глубине сознания. – Садитесь на свои места, – не давая больше никаких комментариев, произносит Минхо только после того, как садится сам. Позор. Так облажаться перед начальником в первый же день, толком и не представившись. Чувство стыда накрывает душным и тяжелым покрывалом так же, как и в школьные годы, когда Чонгука впервые заметили с сигаретой, или во времена учебы в колледже, когда он, стоя с опущенной головой и синим глазом перед преподавателем, пытался выдавить из себя хоть слово в оправдание драки, которую сам же и затеял. Аналитическая разведка, ради которой он ехал сюда, полностью отошла на второй план после всего, что произошло за эти бесконечно долгие два часа. Сейчас главное, как максимум, пережить этот день спокойно. Ведь мог промолчать, мог не пропускать удары ниже пояса через себя. Сколько уже раз так делал, но, по написанному невесть каким безответственным Богом: «Век живи, век учись – дураком помрешь». Чем больше осознание того, что сам виноват в этой оплошности, тем сильнее разгорается огонь раздражения к этому нахалу, который, не скрывая, кривится в ухмылке с таким же алым лицом. Стыд пытался одолеть его, но он был наглее. «Обмудок», – уже уверенно и с предельно искренним отвращением Чонгук ставит печать на образе своего будущего «товарища» по службе. И печать эта прикреплена к пиньяте, которую он просто обязан избить так, чтобы на ней не осталось и живого места. Сломать, вытащить из нее все конфетти до последнего. Чонгук садится на единственное свободное место, которое, по любым канонам историй «ненавижу-люблю», находится напротив его единственного, но уже достаточно хорошо знакомого человека. И «достаточно» здесь следует воспринимать именно в том смысле, в котором «знакомиться ближе нет ни малейшего желания». Будучи новичком в уже давно сложившейся местной системе знакомств, он оглядывает всех присутствующих, которые загадочным образом полностью отсутствовали во время перепалки. Не считая генерального комиссара и мудака напротив, в конференц-зале присутствовало еще семь человек. Чонгук точно знал, что здесь сидит достаточно разношерстная компания, так как дело – не драка подростков из старшей школы из-за того, что не поделили девушку. Либо сигарету, если судить современными реалиями. К собранию сегодня приобщили двух оперативников, следователя и дознавателя, криминалиста и представителя патрульной службы. А также здесь находится главный суперинтендант так называемого «убойного отдела» – отдела по расследованию убийств. В общем – уголовный розыск. И тут прошибает. Контрольный прямо в висок. Тот, кого он нажил себе в качестве врага – капитан чертового уголовного розыска, чем тот похвастался в первую же минуту их незапланированной встречи на проспекте. И именно с Чонгуком, капитаном отдела по контролю за оборотом наркотиков, они должны работать бок о бок все это время. Желание либо встать и уйти, либо вскочить со своего места и разразиться тирадой о том, какой же его напарник вопиющий лицемер, и что работать с ним сможет только превосходящий его в этом стократно такой же вопиющий лицемер – все это, приправленное соусом из отчаяния из-за несправедливости коварной судьбы, которая сейчас окончательно поворачивается к Чонгуку спиной, умело скрывается за непрошибаемым покерфейсом. А вишенкой на этом слоеном пироге оказывается понимание, что этот мерзавец сразу понял, какое звание у новичка, над которым решил поиздеваться на глазах у всех подчиненных. И этот человек стоит лишь рангом ниже генерального комиссара. Если вдруг Чонгука отправят на смертную казнь, в своей единственной последней молитве он попросит у Господа, чтобы сидящего напротив наглеца понизили до самой низкой должности. Увы, вера в Бога настолько же далека от Чонгука, как и правосудие от тех, кто умеет вгрызаться в свое место, пускать корни глубже Марианской впадины и швыряться своим суперинтендантским званием направо и налево, лишь бы потешить собственное, раздутое до высочайшей степени ожирения, эго. Поток превращающих мозг в жидкую субстанцию мыслей прерывается вместе с тем, как Чо Минхо начинает говорить: – Перед тем, как мы начнем собрание, я должен представить вам человека, которого позвал, чтобы помочь нам разобраться с делом, – сухо произносит генеральный комиссар. Учитывая, что для того, чтобы разобраться с делом, пришлось привлекать сотрудников даже из других городов, практически школьное знакомство с будущими товарищами сейчас совершенно не находится в зоне приоритета. Но щекочущие нервы формальности все же должны быть соблюдены. – Времени у нас немного, поэтому я представлю вас всем, а вам – только того, с кем вы будете общаться по делу постоянно. С остальными вас познакомит тоже он, – тараторит начальник, показывая рукой сначала на все так же сидящего с каменным лицом Чонгука, а после – на его напарника, который лишь вполоборота сидит к нему. – Господин Чон, вашим напарником в раскрытии дела, к которому мы вас привлекли, будет господин Ким. Через все препятствия в виде «не хочу», они встают со своих мест и тянут друг к другу руки. Все же формальности необходимо соблюдать, хоть они и щекочут нервы. Вот только щекотать там уже нечего – все сгорело заживо. Необходимо представиться друг другу полным именем. Иронично, что за столь плотное и насыщенное взаимодействие они даже не узнали, как друг друга зовут. «Таких ублюдков даже в лицо знать не хочется», – проносится в мыслях обоих, пока натянутая до ушей улыбка и прищуренные в приступе небывалого счастья работать друг с другом глаза тешат взор генерального комиссара. Они оба понимают, что проявить сейчас друг к другу неуважение – все равно, что оскорбить генерального комиссара, который великодушно выделил свое время для того, чтобы напарники познакомились перед собранием, и задерживать его своими выходками – самоубийство. – Чон Чонгук. – Ким Тэхен. Первоначальное намерение ограничиться сухим, формальным касанием испарилось в тот же миг. Ладонь Тэхена была сухой и горячей, пальцы сжимались с неожиданной, почти агрессивной силой. Ответный импульс Чонгука был мгновенным и неосознанным: его собственная хватка стала стальной, впиваясь в кость и сухожилия противника. Это был не жест знакомства, а немой поединок, арена которого ограничилась сантиметрами их сплетенных пальцев. Глаза, встретившиеся поверх скрещенных рук, не отрывались друг от друга. Взгляд Тэхена был колючим, испытующим, полным того же презрения и вызова, что и утром на дороге, но теперь в нем мелькнуло что-то еще – острая, животная настороженность. Взгляд Чонгука, обычно скрытый за маской сдержанности, был открыт: ледяной, пронизывающий до мурашек, полный немого обещания возмездия за каждую унизительную секунду этого дня. Воздух между ними сгустился, наполнившись невысказанным вопросом, вибрирующим на грани взрыва. Все присутствующие в зале, кроме Чо Минхо, резко складывают руки на подлокотники своих стульев, готовясь встать и разнимать двух словно обезумевших зверей, вцепившихся друг в друга мертвой хваткой за локти. Они неотрывно смотрят друг на друга. Стены плавятся, словно лед, искажаются все присутствующие в зале. Остальной антураж раскалывается на части, падая тяжелыми, но совершенно беззвучными глыбами, ограждая их от реальности, в которой они, как умалишенные, молча смотрят друг на друга, не отпуская рук. Они существовали в вакууме собственной ненависти. Шум конференц-зала – скрип стульев, покашливания, шелест бумаг – растворился в гуле крови, стучавшей в висках Чонгука. Он чувствовал каждое микродвижение пальцев Тэхена, каждое напряжение в его запястье, как будто их руки были подключены к одному нервному узлу, передающему только импульсы вражды. Это был не контакт, а короткое замыкание двух источников напряжения, высекающее искры, способные спалить все дотла. В их глазах стоял немой вопрос, который понимали лишь они оба, но друг другу не зададут. И никто из них не дает ответ. В то время, как один спрашивает о сокровенном, другой, возможно, не понимает, что происходит и вопрошает лишь об объяснении своего поведения. И эта дилемма застала обоих. Все, кто находится сейчас в зале, уловили какую-то очень хрупкую, ничем не обоснованную, очень сомнительную, но связь. Чонгук разрывает контакт первым и, оттряхивая со своего локтя, который был сжат до синяков, невидимую пыль, садится на место, берет бумаги в руки и смотрит на генерального комиссара, показывая полную готовность слушать и полную неготовность контактировать со своим напарником. Сегодня точно. Новоиспеченные товарищи по службе расслабляются, кладут руки на стол и прислоняют спину к мягкой поверхности стула. Ким Тэхен медленно разжал свою руку, пальцы слегка дрожали от напряжения или от неожиданной силы ответной хватки. Он отвел взгляд, будто изучая внезапно ставший интересным узор на полированной поверхности стола, но уголок его рта был поджат, а челюсть напряжена. Ким Тэхен растеряно озирается на всех присутствующих в зале, оттягивает рукав смятого пиджака и медленно садится на свое место, словно боится на него не попасть. Никто не дал комментариев по поводу произошедшего, но чувство, что Ким Тэхена сейчас обставили, не сказав при этом ни слова и не сделав ни одного движения, долгое время будет вспоминаться всеми присутствующими в зале. Тишина, последовавшая за этим немым поединком, была громче любого крика. Она повисла в просторном зале, осязаемая и тяжелая, как свинец. Генеральный комиссар лишь поднял бровь, его взгляд скользнул от одного к другому, задерживаясь на долю секунды дольше, чем требовала формальность, но он промолчал. Остальные участники собрания старательно избегали прямого взгляда на новоиспеченных "партнеров", уткнувшись в бумаги или рассматривая далекий горизонт за окнами. Трещина прошла не только между Чонгуком и Тэхеном – она расколола саму атмосферу собрания, предвещая работу, где каждое слово, каждый жест будут выверяться под микроскопом взаимной неприязни. Ты будешь прав: Неподконтрольный страх на веки там Запечатлеть успеет минимум улыбки на устах. Мы кормим ангелов надеждами, Но шанс свершиться им — один из ста. Расправив крылья, я устал. Они осыпались, как звезды утренней зари И превратили вашу брань в кристалл. Мы город выдуманных меланхолий, Чужих проблем и вымышленной боли, Икон с героями, что словно вымысел в пучке туго завязанных теорий. Тут всюду дождь и мрак, Тут всюду скорбь и прах, Тут каждый третий враг. Я в этом поле благ, людских желаний круг - Замкнутый в клетке волк. Как попаду на облака — тогда поверю в бога, А пока я в муках тут. iZk — Доспехи Бога
