Awakening

Эта история началась задолго до рождения второго принца. Случилось так, что король был вынужден жениться на принцессе соседнего государства. Девушка была красива, образована, обучена манерам и этикету. В то время казалось, что она — верх мечтаний юного монарха. Дама сердца сразу овладела расположением придворных и подданных, помогала советом своему суженному, была ласкова и заботлива с их первенцем. Именно она в один солнечный день поддержала идею своего венценосного супруга выйти из замка, замаскированным в простолюдина. И этот день стал судьбоносным. Ступая по мощёной крупным булыжником улице, король повстречал ту, которая украла его сердце. Невиданной красоты крестьянка, облачённая в старое платье, с перекинутой на одно плечо смолянисто-черной пышной косой продавала на рынке целебные травы. Она полностью завладела вниманием Его Величества. Сначала он просто покупал у юной знахарки её товар, но шло время и знакомство завязалось само собой. Бывало, они иногда гуляли по лесу и девушка рассказывала о той или иной полезной траве. Случалось, они до захода солнца лежали на поле, скрытые пшеницей, и наблюдали за облаками. А иногда ходили и на ярмарки, где юный король покупал в подарок своей возлюбленной украшения и вкусные лакомства. Любовь, подобно искре, разгоралась в обоих сердцах, пока не превратилась в бушующее пламя. Они не вдавались в подробности своего происхождения, коротая редкие вечера в отдалённом от городской суеты домике. Дело молодое — не было важно ничего, кроме сладких губ да тепла тела рядом. И, пришло время, когда плодом этой любви стало дитя. Мальчик неземной красоты, так похожий на свою мать, стал последним и самым дорогим подарком той девушки. Красавица скончалась при родах, пожелав лишь одно — счастья для своего сына. Но не каждое желание исполнимо. Монарх принял ребёнка, воспитал, дал самое лучшее из того, что тот мог пожелать. Вот только любви и тепла семьи, увы, подарить не смог. Сам он души не чаял в новоявленном принце, но не мог заставить относиться к нему так же всех остальных. Узнав об измене венценосного супруга, королева слегла от тоски, а старший сын, смотря на болезненную мать, обвинил во всём своего без вины виноватого брата. С тех пор мало что изменилось. Ни через год, ни по прошествии восемнадцати лет. Её Величество встала на ноги, но семья не обрела былого счастья. Сыновья росли порознь: старший не желал сближаться с младшим, а тот, чувствуя себя отвергнутым, не навязывал своего общества. Королева относилась к бастарду своего супруга отстранённо, не чувствуя к нему особой привязанности и любви, но так же и не испытывая ненависти. Единственным близким и родным человеком для второго принца оставался лишь король. Даже слуги были далеко от уважения к незаконнорожденному сыну монарха.

***

В комнату, сквозь отдёрнутые толстые шторы, просачиваются тёплые лучи весеннего солнца. Тихо звучит голос, напевающий лёгкую мелодию и слышатся шаги босых ног по деревянному полу. Юноша в белой рубашке и простых чёрных штанах, с запутанной белой лентой в смоляных длинных волосах кружится по покоям в танце. На душе легко и свободно, как не было очень давно. Он не слышит, как стучатся в дубовую массивную дверь, продолжая легко ступать в ритм собственно сочинённой песни. С закрытыми глазами он оборачивается вокруг своей оси, легко ведёт носком по полу, очерчивая круг и выбрасывает в сторону руку. Это утро такое чудесное! Хочется одарить каждого яркой улыбкой и счастливым блеском глаз! — Ваше Высочество, — с хмурым видом окликает служанка средних лет, стоящая за спиной. — Король желает видеть Вас за завтраком. Недовольный тон женщины вырывает из своего мирка. Принц тушуется под тяжёлым взглядом, обрывает танец, чуть ли не сжимается весь. Юноша вовремя себя осекает. Не подобает ему так вести себя с прислугой и пусть он хоть тысячу раз бастард! Спина выпрямляется через силу, так же, как и разворачиваются плечи. Вот только взгляд из виноватого и уязвленного никак не хочет становиться гордым и твёрдым. — Хорошо, я скоро спущусь, — голос, к сожалению, всё такой же тихий и неуверенный. Служанка окидывает сына короля всё тем же хмурым взглядом — видимо, гадает в каком виде он появится перед правящей семьёй — и покидает покои. Принц тяжело выдыхает и направляется к зеркалу. Немного встрёпанные густые чёрные волосы спадают на плечи, рубашка снизу наполовину расстёгнута и свисает поверх свободных чёрных брюк, а босые ноги уже кажутся неестественно голубоватыми от прохладного воздуха, что гуляет по полу. Юноша вглядывается в собственное лицо: тёмно-карие глаза с лисьим прищуром выдают въевшуюся за многие годы печаль и усталость от болезни, пухлые губы искусаны и кое-где виднеются трещинки, кожа, хоть и ровная, без изъянов, слишком бледная от недавно прошедшего недуга, и лишь прямой тонкий нос выдаёт королевское происхождение. Ну никак он не ожидал, что семья захочет видеть его этим утром! Его Высочество быстро приводит себя в порядок, не желая прибегать к помощи камердинера. Волосы укладываются в небольшой хвост, рубашка меняется на более строгую и украшенную серебряными нитями, излюбленные штаны уступают место зауженным брюкам, а ноги облачаются в дорогие лакированные туфли. Он выходит из покоев не спеша, приосанившись — так, как подобает человеку его статуса. Но стоит услышать разговор за одним из углов коридора, как шаг сам собой ускоряется. — Опять всё утро протанцевал, — сообщает женщина, появившаяся в комнатах принца утром, другой служанке. — Странный он. Полуголый по всём комнатам носится, бормочет себе что-то под нос. Видано ли это? Принц, а скачет, как деревенский мальчишка! — Весь в свою мамашу пошёл! — всплёскивает руками её собеседница. — И на кой его только Его Величество притащил отпрыска этой безродной? Всяко лучше было бы расти с себе подобными! Пожалел что ли? — Говорят, — первая служанка понижает голос, но в пустом коридоре её всё так же отчётливо слышно. — Что мать его ведьмой была! Приворожила короля, рассчитывала трон занять, а не вышло — при родах померла! — Рожала на свою голову чёрта, вот он её и убил! — поддакивает вторая. Подобные разговоры не были редкостью. Ещё с детства младший принц то тут, то там слышал о своей матери и себе многое. Кто-то говорил, что они оба порождение тьмы, другие утверждали, что просто король пожалел сиротку, третьи слушали всё это и разносили сплетни по всему дворцу. Юноша давно уже с этим смирился, старался не замечать. Вот только всё равно было больно и обидно — ни столько за себя, сколько за ту, что подарила жизнь. Тем более после всех тех рассказов отца, который не переставал хранить в сердце черноволосую девушку, дарящую лишь любовь и спокойствие. — Доброго утра, Хёнджин, — король встречает сына тёплой улыбкой. Он сидит во главе шикарно накрытого стола, по его правую руку сидит Её Величество, одаривающая отпрыска своего супруга приветственным кивком головы, по левую — Сокджин, старший брат, смотрящий на юношу с нескрываемой неприязнью. Помимо семьи в обеденной зале находятся ещё несколько слуг, стоящих поодаль и потопивших свои взгляды в пол. — Как твоё самочувствие? — Уже лучше, отец, — вежливо улыбаясь, Джин слегка кланяется и садится чуть поодаль от старшего принца. — Благодарю за беспокойство. — Я слышал, что в этот раз твой недуг был более мучителен, чем в предыдущие разы. Ты уверен, что сейчас всё в порядке? — король отпивает из своего кубка и внимательно оглядывает младшего сына. — Да, Аделинда выхаживала меня травами каждый день, — в карих глазах разливается теплота, при воспоминании о его нянечке, которая с раннего детства заменила для бастарда родную мать. Пожалуй, из всего замка, это был единственный человек, относящийся к Хёнджину с любовью и заботой, помимо Его Величества. — Лучше бы она не тратила свои силы на бесполезные занятия, — тихо шипит брат так, чтобы его услышал только Хён. — Сокджин! — недовольно осекает его королева, у которой слух, на удивление, всегда был чрезмерно чутким. — Где твои манеры? — Прошу меня простить, — кланяется первый принц и тут же кидает неприязненный взгляд на брата. — Я имел ввиду, что стоило бы показать Хёнджина более образованному лекарю. У меня есть… — Достаточно, — обрывает своего отпрыска Его Величество. — Я рад, что ты заботишься о здоровье своего младшего брата, однако, его осматривали лучшие лекари не только нашего, но и соседних государств. Пока его жизни ничего не угрожает, он будет принимать травы, снижающие симптомы недуга. — Не стоит беспокоиться обо мне, брат, — Джин выделяет последнее слово, зная, как старшего раздражает это обращение. — Лучше уделяйте внимание своим обязанностям. Сокджин чуть ли не молнии из глаз мечет, но словесную перепалку не продолжает. Далее завтрак проходит за светскими беседами и про здоровье младшего принца никто не упоминает. Отец узнал всё, что хотел, а остальным до этого и дела нет. Юноша слушает о том, как королева готовится к очередному балу, запоминает все новости и политические события, о которых рассказывает Его Величество, для приличия интересуется, когда же брат обвенчается с принцессой соседнего королевства, но ответ даже не слушает. Трапеза подходит к концу, когда король встаёт из-за стола. Они вместе с супругой покидают обеденную залу, оставляя принцев наедине. Хёнджин тоже встаёт со своего места, стараясь поскорее остаться в одиночестве — на сегодня у него есть планы. Однако, его останавливает голос, прозвучавший за спиной: — Когда я стану королём, первым моим указом будет запрет о нахождении бастардов в замке. — Не волнуйтесь, брат, — Джин даже не оборачивается. — Это время наступит не скоро. Да пошлёт Господь Бог долгих лет жизни и правления нашему королю. Слушать ответ нет ни малейшего желания. Юноша выходит в коридор раньше, чем Сокджин вновь захочет его унизить. До покоев он старается идти всё так же не спеша, подавляя в себе желание ускориться. Но вот стоит очутиться в своих покоях, как напускное спокойствие спадает. Вещи летят на кровать, оседая неряшливой кучей на заправленных простынях, а излюбленная свободная и простая одежда занимает их место. Через плечо принц перекидывает поношенную старую матерчатую сумку, закидывает в неё свою любимую книгу и выскальзывает за дверь. Стараясь остаться незамеченным, он прокрадывается по коридорам для прислуги на кухню. Всё так же быстро он, словно воришка, закидывает нехитрый провиант к книге и через чёрный ход выбирается в сад. Ещё немного и принц оказывается за стенами замка, сливаясь с толпой обычных горожан. Он проходит мимо лавок на рынке, проходит через жилые дома и направляется в сторону леса. Наконец, спустя неделю страданий, юноша чувствует себя легко и свободно! Нет правил, этикета, хмурых и неприязненных взглядов. Только он и природа вокруг! Хёнджин по заученному пути пробирается сквозь раскидистые кустарники и могучие деревья, слушая как заливисто поют птицы, как шумит листва, как вдалеке журчит знакомый ручеёк. Хван подходит ближе и осматривает любимую поляну: красота! Нет ни людей, ни животных, солнце заливает яркую мясистую траву, разросшийся плющ обвивает ствол одного из деревьев, что стоит у неглубокого ручейка — недалеко бьёт природный родничок. Тут так спокойно, безмятежно и даже как-то по-родному. Была б возможность — юноша отрёкся от своего титула и остался жить в этой чаще леса. Джин устраивается в тени дерева: облокачивается на толстый ствол, достаёт книгу и проваливается на несколько часов в мир фантазий. Страницы шуршат одна за одной и, казалось, ничто не сможет отвлечь от написанного на них. Ничего, кроме биологических потребностей. Тишину леса разрезает громкий звук урчащего живота, призывая оторваться от романа и устроить перекус. К этому времени солнце уже клонится к закату. Из сумки появляется пшеничная лепёшка, порезанное вяленое мясо и фляга с водой — простенькая, но вкусная для привыкшего к подобным вылазкам принца, еда. Хотя, на свежем воздухе, вдали от косых взглядов и навязанного этикета, любая еда будет в радость. Хёнджин, слушая пение птиц и подставляя лицо под тёплые лучи, ест не спеша, с удовольствием, а закончив, ложится на молодую траву, прикрывая глаза. Тишь да благодать… Внезапно в нос бьёт резкий запах чабреца и мускуса с нотками чайного дерева. Казалось бы — что удивительного, в лесу то? Однако, это было кратковременно, словно кто-то прошёл мимо, а лёгкий ветерок просто донёс аромат. От удивления, молодой принц резко садится, начиная оглядываться. Показалось? Недалеко шелестят кусты волчьего лыка, слышится хруст веточки чуть дальше от них. Хочется позвать: здесь кто-то есть? Вот только нарушать покой леса громким голосом представляется чем-то преступным, а неугомонное любопытство так и тянет посмотреть что там, чуть дальше излюбленного места? Возможно, принц начитался сказок, от того и, подхватив свою сумку, будто заворожённый, направляется всё глубже в лес. Первое время он ещё слышит, что-то похожее на то, как убегает зверь — то ближе, то в отдалении — но никак не может понять кто же это. Как здорово будет увидеть хотя бы издалека оленёнка или, допустим, зайца! Он ведь никогда в жизни не видел их вживую, за пределами обеденной залы! Только со временем звуки становятся всё реже, а после и вовсе исчезают. Наваждение спадает, глаза сами устремляются к небу — скоро закат. Юноша оглядывается по сторонам. Где он? Как он вообще зашёл так далеко? Юноша оглядывается по сторонам: вокруг одни деревья, кусты да камни. Вспоминая всё, что когда-либо читал о выживании в дикой природе, принц определяет своё местонахождения по расположению солнца и мха. Королевство находится на юго-востоке, значит, направляться ему нужно в противоположную сторону. Сколько идти вперёд — неизвестно, а солнечные лучи неуловимо растворяются в кронах деревьев. Темнеет до ужаса стремительно. Идти по лесу в темноте — настоящее самоубийство. Выбирать не приходится: пока ночь не вступила в свои права, нужно найти укрытие, а утром идти назад. Всё равно его отсутствия никто не заметит. С трудом, но Хёнджин всё же начинает постройку шалашика: находит рогульку и опорную палку, набирает тоненьких веточек, некоторые из которых с усилием отрывает от деревьев, ищет лапник и обрывает большие пласты мха. Собирается укрытие нехотя, очень медленно, в первые разы вообще разваливается. Парень продолжает, не сдаётся: втыкает ветвистую палку в землю, на неё кладёт другую, более прямую и самый конец опирается на нижний сучок дерева. Следом начинает укрывать лапником. Тот совершенно не хочет ложиться, постоянно падает, сползает, колется. С горем пополам принцу всё же удаётся создать подобие крыши. Кое-где ветви держатся слабо, где-то виднеются бреши — их Хван латает мхом. Когда он выметает из своего скромного жилища лишнюю листву, грязь и мелких насекомых — на лес плотно опускаются сумерки. Хочется сесть, расслабиться, отогреться, осмотреть свои поцарапанные ладони. Но дела всё ещё есть. Соорудив из набранного хвороста небольшой костёр, молодой человек достаёт парочку кремней, предусмотрительно прихваченных с королевской кухни. Высечь искру получается далеко не сразу: нежные ладони, совсем не привыкшие к подобным издевательствам, саднят и трясутся — ни то от холода, ни то от напряжения и нервов. Пару раз Джин попадает себе по пальцам, пока не удаётся добыть спасающий огонь. Пламя разгорается, медленно, нехотя, но уверенно. Горячие язычки облизывают древесину, словно лакомство и начинают пожирать её всё быстрее. Вскоре огонь разрастается до небольшого костерка. Хёнджин заползает под низкую крышу, сгинается так, чтобы ненароком не задеть хлипкое сооружение, и тянет околевшие пальцы к теплу. Из горла вырывается тяжёлый вздох. Еда ещё осталась, но нужно как-то растянуть её на два дня. С водой тяжелее — во фляжке осталось всего пару глотков, а родничок остался где-то позади. Могло быть и хуже. Чуть погодя ветер начинает усиливаться, на небе тёмными тенями грозно нависают тучи, закрывая мигающие звёзды. Юноша отползает глубже в палатку — тут хотя бы от ветра можно спастись. Глаза невольно начинают слипаться, а тело подрагивать от холода. Костёр ещё горит, поглощая постепенно добавляющуюся древесину. Он трещит, разгорается, побеспокоенное погодой пламя, словно птица в клетке, мечется из стороны в сторону. Но и его хватает не надолго. С небес начинают падать первые тяжёлые капли. Сначала редко, а после — резко и неожиданно дождь превращается в непроглядную стену воды. На полянке начинают образовываться лужи. Где-то вдалеке сверкает молния, раздаётся раскат грома. Лёгкая одежда вообще не спасает озябшее тело от прохладной влаги. Пахнет озоном. Хёнджин отползает дальше, практически к самому дереву. Теперь мелкая дрожь овладевает не только руками. Он сворачивается клубочком, дышит на ледяные пальцы, в попытке согреться. И не заметно для самого себя принц проваливается в сон. Его лихорадит: сны сумбурные, не задерживающиеся в памяти, тело дрожит без остановки, из горла вырываются хрипы и кашель. И, как на зло, вязкое, как древесная смола, забвение не отпускает, затопляет всё больше. Если бы Джин мог сейчас думать, то, возможно, был бы рад оказаться рядом с матерью.

***

Сознание возвращается постепенно: сначала в нос бьёт приятный запах трав и выпечки, после — до ушей доносятся звуки потрескивающего огня и булькающей воды. Судя по скрипу, открывается и закрывается дверь. С тихим стоном Хёнджин открывает глаза, поворачивает голову на бок. Он находится в деревянной хижине. На стенах сверху развешаны пучки травы, в дальнем углу горит печь, маленькая полноватая старушка подбрасывает пару полений в очаг, с трудом снимает с крючка тяжёлое ведро с кипячёной водой. За окном до сих пор идёт сильный дождь. — Родненький! — слышится старческий голос. Бабушка, с несвойственной для подобного возраста прытью, оказывается рядом с постелью. — Наконец проснулся! — Где я? Голос хриплый, тихий. Горло неприятно дерёт. Принц пытается приподняться, однако нежная рука, покрытая морщинами, заставляет улечься обратно. Подушку заботливо поправляют, одеяло — подтыкают под слабое тело. На чужих губах играет ласковая улыбка. — В деревне ты, дорогой, — тяжело вздыхает старушка. — Захворал сильно! На удачу внучок мой тебя нашёл. А то вишь… — бабушка взмахивает рукой по направлению окна. — Боги на нас гневаются — ливень то уже который день идёт. Ну ничего, выхожу я тебя, как новенький будешь. — Кто вы? — юноша не угоманивается, наблюдая за тем, как незнакомка сыплет в глиняный стакан травы и заливает их кипятком. — Хильдой меня кличут, — терпеливо отвечает женщина. — Знахарка я. — Как долго я у вас? — Уже вторые сутки пошли, милок, — качает головой бабулька. — Ты не переживай так, видя, как юноша подскочил на постели, улыбается Хильда. — Поживёшь у меня, на ноги встанешь. А как здоровье окрепнет — вернёшься домой к себе. Ты мне лучше скажи, как тебя в лес так глубоко занесло? — Я гулял, — нахмурившись отвечает Хван. — А потом… Животное увидел, пошёл посмотреть и… заблудился. Хильда только качает головой и подаёт отвар. Она следит за тем, чтобы не осталось ни капли и только после этого возвращается к делам. Старушка вытаскивает из печи горячие пирожки, гремит посудой, прибирается в избе. Хёнджин успокаивается под тихую мелодичную песню о любви волка, дыхание выравнивается, глаза закрываются сами собой. Тепло, уютно, умиротворённо… Сквозь сон он чувствует, как его грудь растирают какой-то резко пахнущей мазью. Юноша лишь улыбается и отправляется в царство Морфея. Дождь прекращается ближе к концу недели. Наконец тучи рассеиваются, а тёплое солнце подсушивает землю. Каждое утро поют соловьи, слышится гомон жителей деревни и лай собак. Принц к этому времени уже встаёт на ноги. Слабость ещё остаётся в теле, но горло уже не болит, да и кашель стал реже. Хильда, словно родная бабушка, выхаживала его всю эту неделю, заботилась. Иногда даже оговаривалась, называя внучком. Не старушка, а Божий одуванчик! В меру своих сил Хёнджин помогал по дому: мёл полы, протирал пыль, носил тяжёлые вёдра с водой, колол дрова. Каждый вечер он с любопытством наблюдал, как бабушка смешивает, измельчает, добавляет, заваривает и сушит травы. Без вопросов не обошлось. И тогда, видя интерес юноши к своему делу, старушка начала всё больше показывать, рассказывать, учить. Солнце было в самом зените, когда молодой человек притащил из колодца два полных студёной воды ведра. Хильда сидела за столом и вязала. В такую жару на улицу выходить — равноценно лишению себя жизни. Старческие водянистые глаза поднимаются на вошедшего в дом, на губах расплывается мягкая улыбка. Бабушка манит к себе пальцем, предлагает сесть напротив. — Скажи мне, внучок, откуда у тебя цацка такая? Она продолжает своё занятие, изредка поглядывая на него исподлобья, с явно читающейся во взгляде хитринкой. Джин быстро докасается до своей подвески, крутит её в пальцах. Это не что-то стоящее несколько сундуков с золотом, но по-своему дорогое, связывающее его с матерью. Это волчий клык, основание которого оплетено тонкой верёвочной сеткой, заканчивающейся изящной спиралью и искусно выполненным плетением петельки. Не совсем то, что подходит для дворца: слишком скучное, простое, отчасти дикое и не модное украшение. Но юноша с ним никогда не расстаётся. Это — его талисман. — Мама перед смертью отдала это отцу, а тот — подарил мне, когда я стал старше, — со светлой грустью вспоминает Хван. — А знал ли ты свою мать? — прищурившись, продолжала интересоваться старушка. — Она отдала Богу душу при родах, — отводя взгляд, прошептал принц. Кто знает, может он действительно виновен в кончине своей матушки? — И что это за украшение ты тоже не знаешь? — Хильда скорее утверждает, чем задаёт вопрос. Дождавшись согласного кивка на свой вопрос, бабушка продолжила. — Была у нас в деревне девушка, лет восемнадцать назад. Красавица — взгляд не оторвать! Ученицей моей была. Иногда собирала травы да в соседнее королевство бегала — продавала. А потом резко пропала: родители весь лес обыскали, в город явились, да дочки так и не нашли. Тогда год, кажись, прошёл, — старушка усердно вспоминает, а потом кивает сама себе. — Да, точно, год. Прибегает счастливая, уже на сносях, к родным, а матушки то её уже и нет — Богу душу отдала от тоски то и хвори. Но отец своё благословление дал, да в подарок амулет подарил — от дурного глаза, завещал, чтоб внучку́ его передала. С тех пор то мы её и не видели. А тут ты, да амулет защитный… — Вы хотите сказать, что моя мама родом из вашей деревни? Принц в недоумении и растерянности, пальцами волчий клык перебирает. Он так долго хотел найти родственников матушки! И вот, по чудесной случайности наткнулся на эту милую старушку! Судьба ли это? Иль желание Богов? Неуж-то место его здесь? В уютной деревушке, с приветливыми жителями и окружающей со всех сторон природой? Примет ли его дед? Согласится ли оставить? За прошедшую неделю юноша проникся этой атмосферой спокойствия и расслабленности, хоть на немного забыл о правилах и этикете, перестал чувствовать на себе неприязненные взгляды. Эта жизнь была настоящим чудом и так не хотелось возвращаться в обитель сплетен и дворцовых интриг. — Да, корни твои здесь, семья, дом, — мягко улыбается Хильда. — Значит, я могу остаться здесь? С надеждой спрашивает Хёнджин. Старушка лишь сочувственно качает головой и поднимает на принца виноватый взгляд. Плечи опускаются, в глазах плещется отчаяние. Хочется встать на колени и умолять. «Нет. — Хван одёргивает сам себя. — Прежде всего ты принц и унижаться — не пристало.» — Хоть и мать твоя отсюда была, не нашенский ты, не приживёшься. У тебя свой дом, своя семья. Ступай к ним с Богом, да забудь где побывал. — Но почему? Вопрос остаётся без ответа. И к чему было всё рассказывать? Уж лучше бы не знать о своих корнях, дабы не сожалеть. Джин смотрит в окно: там, на залитой солнцем дорожке играют дети, вокруг них бегают щенята, весело потявкивая. Тяжёлый вздох вырывается из груди. Скоро всего этого не станет.

***

На следующий день приходит Чан — внук Хильды и глава деревни. Мужчина молодой, но ответственный, внимательный, рассудительный и мудрый. Статен, широк в плечах, мускулист — прекрасная пара для незамужней девушки. Он уверенно входит в избу, где старушка показывает Хёнджину, как правильно составить мазь от ожогов, и некоторое время внимательно наблюдает за юношей, которого неделю назад самолично спас от гибели. — Бабушка, Хёнджин, — Бан приветственно кивает, привлекая к себе внимание. — Как вы поживаете? — Потихоньку, внучок, — кряхтит Хильда, поднимаясь со скамьи. — Ты почему не занимаешься делами деревни, а навещаешь старуху? — она упирает руки в боки и наигранно хмурится, хотя в глазах её читается мягкость и любовь. — Я как раз пришёл из-за дел деревни, — мужчина не поддаётся на шутливый настрой, оставаясь серьёзным. — Хёнджин, — тёмный взгляд переходит на принца. — Ты уже здоров, потому, я считаю, что тебе стоит вернуться в свой дом. Минхо проводит тебя до королевства. Руки, до этого перетирающие мяту, остановились, глаза с грустью потупились в ступку, плечи опустились и начали подрагивать. Он знал, что рано или поздно ему придётся покинуть деревню, но не был готов к тому, что его погонят уже сегодня. От обиды и досады хотелось разреветься. Однако, юноша лишь вскидывает голову и смотрит прямо на старосту. — Я готов. Но позвольте мне задать последний вопрос Хильде. Чан кивает, в разрешающем жесте, но покидать хижину не спешит. Смотрит внимательно, контролирует. Один его вид даёт понять, что говорить придётся при нём. Хван тяжело вздыхает. — Бабушка, на протяжении нескольких лет меня мучает недуг. Каждые три месяца моё тело начинает гореть, все кости словно наизнанку выворачивает, живот ноет и… — он с неуверенностью и смущением бросает беглый взгляд на Бана и, через силу, продолжает: — Я сгораю от желания прикосновений посторонних мужчин. Чем больше он говорит, тем больше удлиняется в удивление лицо главы деревни. Мужчина кидает вопросительный взгляд на свою бабушку, да так и застывает на месте. Хильда задумчиво хмурится, а после, что-то решив для себя, направляется в сторону внука. Мягко, но настойчиво разворачивает его к двери и подталкивает на выход. — Подь отсюда, внучок. Иди, другими делами займись, — она продолжает настойчиво толкать мужчину, который выше её на голову, на улицу. — Дела это омежьи, не дело тут Альфе уши греть. С успехом выгнав Чана, бабушка поворачивается к Хёнджину и лишь качает головой. Она возвращается к столу, тяжело, с кряхтением, садится на скамью и выжидающе смотрит на юношу. Тот следует примеру, устраиваясь напротив, всё ещё растерянный от реакции на свой вопрос. — Чой то ты мне про свою хворь раньше не сказал? — старушка тяжело вздыхает, берёт в руки позабытую ступку и продолжает измельчать мяту. — Так не к слову приходилось. А тут подумал, может вы знаете что со мной? — Ох, знаю, милок, знаю. Ты мне расскажи подробнее, а я уж решу, как тебе помочь. И Хёнджин рассказывает всё: как и когда впервые недуг появился, какие лекарства принимал, да как проходили эти мучительные дни. Хильда слушала внимательно, хмурилась всё больше, вздыхала тяжко, но речь не прерывала — лишь изредка чем-то интересовалась. О слизи, выделяющейся из седалища, о близости с мужчинами, о «странных случаях». Принц решительно не понимал, что же происходит и к чему такие вопросы. Но стоило лишь ему замолкнуть, как старушка взяла слово и рассказала то, во что верилось с трудом. И о людях, живущих в деревне, и о способности их принимать облик зверя, и о стае с её обычаями, и о том кто такие альфах с омегами, и о течке — том самом недуге, который мучал юношу, и о том… как с ней справляться. Хёнджин бы ни за что не поверил в поведанную историю, если бы не хворь его и Чан, который остался, вопреки наказу, сидеть во дворе. Понимая, что юноше нужно всё продемонстрировать, Хильда не придумала ничего лучше, как попросить внука принять облик волка. Хван, увидев вместо молодого мужчины огромного волка, не придумал ничего лучше, как потерять сознание.

***

Принц приходит в себя в неизвестной избе. Она отличает от той, где живёт знахарка: на стенах висят шкуры животных, на столе лежит позабытый кинжал, то тут, то там расставлены вырезанные ни то из кости, ни то из дерева фигурки. В воздухе витает пыль, пахнет запустением. — Что ж ты такой слабенький то, внучок? — недалеко раздаётся голос Хильды. Она сидит у постели в кресле-качалке и вяжет. — Вроде волк в тебе просыпается, а чуть что — сразу сознание теряешь! — сетует старушка. — Где это мы? — юноша приподнимается, садится на кровати и не перестаёт оглядываться. — Дома, — отвечает знахарка так, будто это логично. — У тебя дома. Дед, бабка твои тут жили, мать жила, и ты теперь будешь жить. — Но Чан сказал… — Не слушай его, бестолоча, — бабушка подхватывает нить пряжи спицей и продевает в петлю. — Тут останешься до следующей течки, жёнюха тебе найдём, детишек славных нарожаешь. А там, гляди и волчок твой нам покажется. Хёнджин сидит, слушает, а самому не верится в происходящее. Не готов он, ни мужем, ни детьми обзаводиться. Ни, тем более, в волка превращаться. Жил себе в замке спокойно, бед почти не знал, а тут вот! Оборотни, целая стая! А Хильда, будто не замечает, продолжает лепетать: — За Чанбина пойдёшь — голода знать не будешь! Лучший охотник у нас! А щенки то какие выйдут — загляденье! Все в папашу пойдут — сильные, здоровые! — Бабушка, да что вы! Не хочу я замуж! — Не хочешь за Чанбина? — удивляется бабуля. — А за Минхо пойдёшь? Красавец, ловкач! А как хитёр? Как хитёр то! Разведает всё, разнюхает. Первым об опасности узнаёт, да вас с детками из деревни выведет! — Бабушка, не мучай его, — улыбается вошедший Чан. — Сам себе альфу выберет. Может, истинного встретит. А нет — тогда сам решать будет, что делать. Хёнджин вскидывает на мужчину благодарный взгляд, несмело улыбается. Тот, потеряв всю свою суровость, весело подмигивает. Хильда смотрит на них недовольно, руками выплёскивать, ворчит, собирая пряжу и вставая: — Не слушают старших… — она неодобрительно качает головой. — Разговаривайте, молодёжь, а я пойду. Джини, — старушка серьёзно смотрит на омегу. — Даже если убираться надо, не думай, что завтра ты не придёшь ко мне учиться. Наследником моим будешь, — и выходит. — У Вас славная бабушка, — принц неловко трёт заднюю часть шеи. Взгляд альфы неосознанно падает на чистое, без следов метки, место у пахучей железы. — Не слушай её, — он мягко улыбается и отходит от двери, присаживаясь на скамью. — Спешить тебе некуда, семья ещё успеется. Они разговаривают долго. Чан выспрашивает о жизни за лесом, откуда Хёнджин пришёл и кем является. Потом вводит в курс дела, рассказывает о некоторых людях из деревни, о тех, кто может помочь в случае чего, перечисляет немногочисленные правила и повествует о некоторых праздниках и обычаях. Они расходятся ближе к вечеру, когда начинает смеркаться. На последок альфа уверяет, что к нему можно обращаться с любыми просьбами и уходит восвояси.

***

Лето вступает в свои права. Ещё в мае стало до невыносимого жарко и душно, прохладный слабый ветерок никак не спасал. Несмотря на это, Хёнджин трудился не покладая рук: привёл в порядок дом, учился знахарству у Хильды, сидел с детьми. В стае было заведено помогать друг другу, особенно слабым. Так, свою добычу охотники делили поровну между каждым домом, теперь, кто предпочёл заниматься земледелием — делились овощами и фруктами, некоторые омеги сидели с детьми, другие ходили к речушке стирать, альфы обеспечивали безопасность, патрулировали окресности, знахарка и её ученик — лечили больных и раненых. Иногда Хван засиживался допоздна у Хильды и по вечерам к ним на чай заходил глава стаи. С Чаном можно было говорить до бесконечности, обсуждая звёзды, волков, жизнь в замке — всё что угодно. Такие вечера нравились Хёнджину до безумия. Тёплые, уютные, комфортные, чуть ли не семейные. Конец июня и начало июля выдались напряжёнными. Близился праздник пробуждения, когда молодые волчата становились настоящими членами стаи и занимали должное место в общине. Омеги готовили украшения, еду, напитки — кто что мог. Альфы помогали расставлять столы и скамьи, охотились усерднее, перепроверяли безопасность в округе. Хёнджину предстояло помочь знахарке подготовить смеси от отравления, тошноты и других малоприятных последствий на утро после вечерних излияний. По словам старушки, после подобных пирушек к ней ходили толпами. Когда наступил день перед праздником, все отдыхали, омеги наряжались, альфы проводили время с семьёй. Хван вышел на поле собрать цветов, когда солнце далеко перевалило за полдень. Сегодня хотелось быть в самом лучшем виде. Он нашёл одну из лучших белых рубашек, подобрал к ней светлые лёгкие штаны, а в дополнение хотел сплести венок из полевых цветов, трав и трёх цветных лент. В последнее время он стал действительно ощущать себя омегой. Настоящей омегой. Появилось желание наряжаться, нянчиться с детками, стать для кого-то тем самым единственным. Всё чаще юноша обращал внимание на молодые семьи, на счастливых помеченных девушек и парней омег. Откровенно хотелось так же. Любви, ласки, счастья. Банально — почувствовать себя, как за каменной стеной, в безопасности и уверенности, что альфа решит все проблемы. К вечеру принц готов: на длинных распущенных волосах красуется венок из ромашек, васильков и травинок, от него до самого пояса спускаются яркие ленты, красиво выделяясь на светлой ткани рубашки. Он уже собирается выходить, как вдруг живот скручивает резкая боль. Колени подгибаются сами собой и юноше по счастливой случайности удаётся удержаться за стол и присесть на скамью. В голове мелькает отчаянная мысль: «нет, только не сейчас!» глаза сами собой смотрят в окно: на улице стоит темнота, а полная луна насмешливо заглядывает через стекло. С минуты на минуту должен начаться праздник. Праздник, на который Хёнджин, по видимому, не попадёт. Кое-как омега доходит до кровати и тянется к прикроватной тумбочке за обезболивающей настойкой. Шалфей горчит на языке, вяжет рот, но юноша продолжает с упорством делать глоток за глотком. Когда спустя час раздаётся настойчивый стук в прочную деревянную дверь, боль уже почти проходит. Живот всё ещё тянет, а одежда насквозь вымокла в поту и природной смазке. Джин еле доползает открыть дверь. На пороге Чан, встревоженный и немного злой. Однако эти чувства заменяют понимание и некое удивление, когда он видит потрёпанного течкой принца. А стоит слабому аромату мяты и малины коснуться рецепторов, как зрачки расширяются, а крылья носа начинают трепетать. Альфа в одно мгновение заходит в избу, закрывает дверь и прижимает к ней Хвана, впиваясь в его губы жадным поцелуем. Весь воздух словно вышибают из груди, земля уходит из-под ног, из горла вырывается тихий стон. Хёнджин цепляется за чужие крепкие плечи своими пальчиками, старается удержаться. Бан ласкает губами, языком, иногда прихватывает острыми зубами. Юноша же отвечает робко, неумело. Мужчину плавит от осознания, что он полностью чист и невинен. — Теперь понятно почему ты не пришёл на праздник. Чан тяжело дышит, прикрыв глаза и коснувшись лбом чужого. Запах чабреца, мускуса и чайного дерева усиливается, заполняет собой всё пространство, бьёт своей резкостью в нос. Но тонкие нотки мяты и малины, смешиваясь с ароматом Альфы, смягчают его, освежают. И теперь они оба дышат одним воздухом, ощущая настроения друг друга. Чувствуя непреодолимое желание. — Если ты сейчас меня не выгонишь вон — станешь моим омегой, — альфа чуть ли не рычит, сдерживая своего внутреннего волка. Вместо ответа Джин тянется вперёд и припадает к чужим губам в невинном лёгком поцелуе. На сей раз рык сдержать не удаётся. Чан подхватывает не сопротивляющегося юношу и несёт его на кровать, попутно наступая на слетевший с чёрных волос венок. Он укладывает Омегу осторожно, наваливаясь следом на хрупкое тело. Губы вновь сталкиваются в поцелуе, страстном, жадном, мокром. Сильные руки обхватывают талию, скользят под рубашку, исследуют тело, ласкают затвердевшие соски. Хван выгибается на встречу, тихонько стонет, отрываясь и откидывая голову назад. — Такой чувствительный… Альфа ухмыляется, пуская языком мокрую дорожку по шее, надолго останавливаясь у пахучей железы. Он вылизывает её, прикусывает, посасывает, оставляя яркий след. Пальцы всё ещё ласкают соски, прокручивают, оттягивают. Но это до безумия неудобно! Коротко раздражённо рыкнув, мужчина двумя руками разрывает рубаху пополам. Поцелуи спускаются ниже, оставляют на ключицах и груди расцветающие красные бутоны. Язык плашмя проходится по одному из сосков, а после самым кончиком начинает его быстро теребить. Волна возбуждения молнией простреливает по позвоночнику, отзываясь сладостной истомой в паху. Хёнджин вскидывает бёдра, потирается чувствительным членом о чужое бедро сквозь слои одежды. В мгновение ока мужчина меняет их местами, заставляет юношу усесться на свои бёдра, немного приподнимает, стягивая штаны. — Такой мокрый, такой нуждающийся, — пальцы скользят меж двух мягких половинок, массируют сжимающуюся дырочку, пачкаясь в смазке. — Давай, мой маленький, используй мою ногу. Лицо от подобных слов краснеет ещё больше, жар разливается по шее и на плечи. Омеге одновременно стыдно и приятно слышать подобные слова. Прикрывая глаза, он начинает потираться своим членом о грубую ткань чужих штанов. Стоны и поскуливая вырываются сами собой. Юноша ахает, когда два длинных пальца врываются в его нутро, а сосок втягивают в рот и начинают посасывать. Нежные горячие стенки жадно обхватывают двигающиеся пальцы, засасывают их глубже. С покрасневшей чувствительной головки стекает предъякулянт, марая чужую одежду. Хёнджин теряется в ощущениях, поддаваясь то назад, стараясь насадиться сильнее, то вперёд, отчаянно трахая бедро мужчины, как маленький нуждающийся щенок. Когда уже три пальца касаются чувствительной точки внутри, когда заласканный покрасневший сосок прикусывают и оттягивают зубами, когда большая ладонь свободной руки прижимает член сильные… Омега громко стонет, содрогается всём телом и кончает, в конец портя штаны и пачкая пальцы в своём семени. — Вот так, мой хороший, — шепчет Чан, утыкаться носом в чёрную макушку. Пальцы покидают тело с до жути смущающим хлюпом, вторая рука лениво поглаживает по длине, помогая пережить оргазм и выдоить всё семя до последней капли. — Как ты себя чувствуешь? — Хочу ещё, — к своему собственному удивлению, Хёнджин отвечает смущающе правдиво. Он хнычет, продолжая тереться бёдрами и так и не опавшим членом о бедро мужчины. — Какой ты ненасытный, — довольно ухмыляется альфа, проводя носом по пахучей железе. — Ляг на живот. Юноша поспешно скатывается на кровать и выполняет просьбу. Что-то глубоко внутри, будь то интуиция или внутренний волк, подсказывает опереться на колени, поднять попу выше, раздвинуть ноги, прогнуться. Он прикрывает от стыда глаза, но желаниям своей натуры не противится, полностью раскрываясь перед альфой. Тот резко выдыхает и чуть ли не задыхается от вида такого податливого и желанного омеги. Он касается упругих долей попки, ведёт выше, проходится по талии, рёбрам. Одной рукой он касается члена, пальцами другой — теребит левый сосок. Острые зубы слегка прикусывают за загривок, а над ухом раздаётся довольное порыкивание: — Текущая сучка, — Чан опаляет ушную раковину, лижет чувствительное место за ушком, прихватывает губами мочку, играет с ней языком. — Ты будешь подставлять свою дырку только мне. И будешь молить заполнить тебя только меня. Джин хнычет, подмахивая бёдрами и потираясь мягкими половинками о стоящий в штанах орган альфы. Ему стыдно, неловко, но это уходит на десятый план. Желание накрывает с головой, вытесняет все мысли, оставляя неведомые доселе инстинкты, которым не возможно противостоять. Хочется прогибаться, подчиняться, дрожать в сильных руках, позволить делать с собой всё, что пожелает мужчина. Тем временем Бан возвращается назад, удобно размещаясь меж стройных ножек и склоняясь ещё ниже. Язык проходится по бёдрам, собирая сладковатую природную смазку, поднимается выше. Губы касаются трепещущей мокрой дырочки, целуют, всасывают выделения. К ним прибавляются пальцы. Они вновь входят, разрабатывают, растягивают, так хорошо наполняют, заставляя вскидывать голову и стонать ещё громче. Когда к пальцам внутрь присоединяется гибкий язык, у Хёнджина из горла вырывается приглушённый звук, больше похожий на жалобный тявк. От неожиданности и смущения юноша утыкается лицом в подушку, прикусывая наволочку. Но и это не заглушает звуков удовольствия. — Не смущайся, маленький, — мужчина на мгновение отрывается, целует в поясницу. — Твой волчонок просится на свободу. Не сдерживай свою сущность. И он вновь возвращается к анусу: лижет, целует, посасывает, покусывает. Омега извивается в сильных руках, распадается на части. Джин подмахивает бёдрами в неумолимом желании насадиться сильнее, почувствовать острее, как его нутро ласкает язык альфы, вновь ощутить то прекрасное чувство, когда пальцы находят и толкаются в комочек нервов. Член течёт всё так же сильно, вязкие капли марают простынь, образовывая лужицу. Хватает одного прикосновения к нему, чтобы тугая белая струйка попала на подтянутый живот и начала стекать на грудь. — Хорошо? Не смотря на все грубые слова и грязные действия, Чан не перестаёт заботиться, беспокоиться. Он нежно оглаживает подрагивающие бёдра, припадает к острым лопаткам в лёгких поцелуях. В ответ Хёнджин может лишь кивнуть, не в силах даже сформулировать в голове мысль. Ему так хорошо никогда не было: в голове пусто, перед глазами всё плывёт, горло саднит, губы пересохли. Он весь блестит от проступившей испарины и семени, волосы разметались по подушке, некоторые прядки прилипли к влажному лбу, щёки раскраснелись. Получив ответ, мужчина переворачивает юношу на бок и закидывает одну ногу себе на плечо. Приспустив свои штаны, альфа проводит пару раз по всей длине и направляет головку к вжимающемуся колечку мышц. Но не входит. Играет, мучает, изводит. Водит членом вдоль, похлопывает, погружает одну головку и тут же выходит. Джин скулит, теребит свои соски, подмахивает бёдрами. Но всё без толку. — Альфа, — голос дрожит, из глаз катятся слёзы. — Прошу, Чан… — Что такое, мой хороший? — сверху раздаётся хитрое мурчание. Удивительно, вроде волк, а издаёт такие звуки! — Ты что-то хочешь? Скажи мне. — Умоляю, альфа, возьми меня, — чуть ли не в отчаянии молит юноша. — Сделай своим, пометь, докажи всем, что я принадлежу только тебе… Чан взрыкивает, глаза становятся совсем чёрными. Более не медля, он входит сразу на всю длину. Протяжный омежий стон смешивается с довольным рокотанием в альфьей груди. Глаза сами собой распахиваются от долгожданной наполненности, а губы размыкаются, позволяя тонкой струйке слюны потечь из уголка на щёку. Подобный вид принца до одури нравится Бану. Не прекращая движений бёдрами, он тянется вперёд и смазывает слюнку большим пальцем и тут же отправляет в рот. Блаженное мычание вырывается само собой, когда мужчина решает для себя, что ему достался самый сладкий омега. Во всех местах. Он опускает ногу Джина обратно на постель, обвивает ладонью хрупкую шею и притягивает его к себе, заставляя встать на колени и прижаться спиной к собственной груди. Член входит глубже, задевая комок нервов и вырывая хриплое постанывание. Голос начинает садиться. — Смотри, — альфа берёт чужую ладонь и подносит её к животу юноши, где с каждым толчком проявляется бугорок. — Чувствуешь? Я так глубоко в тебе… Ты так прекрасно сжимаешь меня. Тебе это нравится, не правда ли? — Чан загоняет свой орган ещё глубже, практически доставая до матки. — Нравится отдаваться мне, нравится чувствовать, как альфа использует тебя, нравится быть наполненным до краёв. Хёнджин хнычет, слушая слова мужчины. По телу рассыпаются мурашки — ни то от ощущения чужого члена, сквозь тонкую кожу, ни то от слов, ни то от чувства того, насколько он сам сейчас грязен и похотливо, вертя своей задницей. И самое важно — Чан абсолютно прав на счёт каждого пункта. — Маленький, сожми свои сосочки и оттяни их. Словно зачарованный, принц выполняет просьбу: касается покрасневших от длительных ласк бусин, немного теребит, а после сжимает меж пальцев и тянет. В это же мгновение альфа касается рукой его члена, а второй с силой удерживает, всё резче и быстрее натягивая юношу на свой член. Короткий, но громкий вскрик разрезает воздух в комнате. Голова сама собой откидывается на крепкое плечо, и глава стаи не теряет возможности прильнуть к пухлым манящим губам. Ощущения такие острые, объёмные. Они исходят со всех сторон, заставляя кожу становится всё более чувствительной. — О, мой милый, — альфа рычит, в попытке сдержаться и довести до иступления сначала Хёнджина. — Я всём докажу, что ты мой. Наполню тебя до краёв своими щенками, — он резко входит, головкой до касаясь до стенок матки, заставляя открыть рот в немом стоне. — Ты будешь вынашивать моих детей, ходить с моей меткой и ложиться только под меня, — Чан проводит носом по шее, вдыхая усиливающийся запах мяты и малины. — Твой живот станет таким круглым и большим из-за моих щенков, а грудь увеличится от молока и станет ещё более чувствительной. Альфа не прекращает своих толчков, пока не чувствует, как его узел начинает завязываться. Он с трудом проталкивается дальше: головка входит в матку, а увеличивающееся основание члена распирает судорожно сжимающуюся дырочку. Хёнджин вскрикивает и вновь кончает, чувствуя, как клыки впиваются в его пахучую железу, а внутри растекается обжигающее тепло. Глаза закрываются сами собой и юноша теряет сознание от усталости и накатывающих незнакомых ощущений.

***

Хёнджин просыпается от того, что ему жарко и неудобно лежать. Он открывает глаза и видит перед собой кусты деревья, траву — кругом лес. Неужто это был всего лишь сон? Бред, вызванный лихорадкой? Он подскакивает на месте, спотыкается о что-то большое и мягкое, заплетается в лапах и летит в ствол дерева. Из груди вырывается скулëж. Виновник падения недовольно рыкает. Юноша открывает глаза и осознаёт, что к такому ракурсу на окружающую обстановку не привык. Зрение теперь чересчур ясное, нюх обострился, до ушей доносятся звуки, не слышимые раньше. Внимание привлекает огромный чёрный волк, сидящий буквально в метре от принца. В его янтарных глазах читается усмешка и веселье. Джин хочет сказать что-то колкое, но из горла вырывается лай. От неожиданности он отскакивает назад, вновь ударяясь о дерево и недоумённо смотрит на зверя. Тот весело фыркает, наблюдая как волчок с такой же тёмной шкуркой, как у него, но размером значительно меньшим, пытается понять ситуацию. Только в деревне Хёнджин узнаёт, что посреди ночи, проснувшись, обернулся в зверя и убежал в лес, заставляя уставшего Чана гоняться за ним добрых полчаса меж деревьев. Праздник пробуждения прошёл успешно. Даже более того. Потому что спустя полтора месяца радостная Хильда будет носиться по всей деревне и делится новостью о том, что скоро у неё родятся правнуки.