Пока цвели васильки

— Лисий помет, Беркут! Голос Бересклета, дрожащий от переполняющих его эмоций, разрезал тишину подлеска и отдался эхом где-то в корнях деревьев. Только когда лапы коснулись родной земли и река с ее мелодичным плеском осталась позади, братья смогли остановиться и, наконец, перевести дух. — Я говорил тебе, говорил, что это плохая идея! На Бересклета было страшно взглянуть: бедолага выглядел так, будто бы пару минут назад сбежал не от парочки Речных котов, мирно гуляющих на берегу реки, а от самой настоящей своры собак, свирепых, бешеных, прогнавших его от Лунного камня до самого лагеря Грозового племени. Беркут глядел на брата спокойно, но в душе понимал, что чувствует себя не лучше. Сердце стучало: воин ощущал, с какой силой оно, вот-вот готовое вырваться наружу, бьется в груди, и чувство страха, вскипевшее где-то внутри при встрече с соседями, до сих пор копошилось за ребрами. Тем не менее, кот не позволил Бересклету заметить этого. Отдалившись от того на пару шагов, в ответ на его слова он лишь небрежно качнул хвостом и продолжили свое движение, так и не обернувшись. — Беркут! Бересклету явно не нравилось глядеть на то, как его братец игнорирует все произошедшее. — Беркут, они видели нас! Теперь на Совете нам обоим придет конец… — Брось. Кто сказал, что мы вообще будем присутствовать на Совете? На ватных лапах он сделал несколько шагов и вдруг понял, что шелест трав позади прекратился. Беркут обернулся: его брат застыл на месте, как вкопанный, и его голубые глаза в ужасе расширились, отчего стали подходить на два небольших озера. Кот пригнул голову, глянул на стоящего с полным непониманием, и голос его дрогнул, когда он сдавленно проговорил: — Нас возьмут туда как новоиспечённых воителей. Нам от этого никуда не деться. Он испытующе уставился Беркуту в морду, но тот не смог выдавить из себя ровным счетом ничего, ведь в горле встал комок. Бурый котик, как показалось воителю, вздрогнул. Вздрогнул и опустил взгляд к своим лапам, которые вцепились в устилающую тропинку траву. И тогда, когда Беркут развернулся и направился в сторону лагеря, повисшую в воздухе тишину разрезал полный отчаяния возглас: — Ну и что же ты молчишь?! Мы попали в эту ситуацию из-за тебя! Скажи хоть слово! Неужели тебе все равно? Беркут замер, затем не спеша поднял морду и через плечо бросил краткий взгляд на своего брата. Было ли ему всё равно? Нет, в этом Бересклет сильно ошибался. Беркут чувствовал, что грудь начинает саднить от распирающих ее эмоций. Ему не было страшно за то, что он нарушил закон, не казался постыдным тот факт, что он опустился до кодекса бродячего кота. Однако он испытывал чувство сожаления, пусть и теплящееся где-то глубоко внутри, из-за того, что втянул в это дело брата. Он не хотел, чтобы из-за его личных проблем в передряги попадал Бересклет. Беркут знал, что Бересклет и без того был нервной персоной, что любое волнение заставляло его нервничать сильнее обычного, и груз вины, легший на плечи воителя, тяготил его, как тяжелый камень с берега реки. Он смотрел на брата, но не мог вымолвить не слова, а тот все стоял и стоял, и хвост его принялся мелко подрагивать в такт дрожащим лапам. Казалось, еще немного, и кот отправится прямиком к рядам Звездных предков. Беркут не смог извиниться. Что-то темное когтями сжало его душу и не разрешило коту произнести одно простое слово, как бы он не испытывал нужду покаяться перед братом. Страх сковал все — парализовал сознание и тело, превратил воителя в нечто, отличное от живого создания. Камень. Холодный камень. А к страху примешивался гнев. Беркут готов был неистовствовать от того, что снова оказался в дураках, что столь опрометчиво повелся на поводу у собственных желаний, и это чувство, это полыхающее пламя испепелило все остатки покаяния в душе кота, оставив лишь угли, тлеющие, но недостаточно пылкие для того, чтобы заставить его признать свою вину. — Ты раздуваешь из мухи барсука, — коротко бросил он, и с языка его сорвались слова, что выглядели, как жалкая пародия на попытку утешить и успокоить, — все будет нормально. Для Бересклета это было последней каплей: Беркут ни на секунду не сомневался в том, что эти слова возымеют своей эффект. Он видел, как опешил бурый котик и как начала опадать и подниматься его грудь в такт сбивчивому дыханию. — Я…? Его голос дрогнул от обиды. Кажется, столь вселенская обида может звучать лишь в голосах детей. Детей и глубоко задетых личностей. — Я раздуваю? На столь напряженной ноте разговор был окончен. Беркут затрусил вперед, но вскоре перешел на рысь, желая как можно скорее убраться подальше от плеска воды и запаха сырой земли. Коты на поляне дружно обернулись, когда он с негромким треском пробрался через лаз лагеря и, отряхнув шерстку от приставших к ней изумрудных листочков, преспокойно прошествовал прямиком к палатке воителей. Бересклет вылез следом, но не поспешил отправляться вслед за братом. — Что, с охоты вернулись, добытчики? От этого голоса Беркут вздрогнул и почувствовал, как шерсть на спине легонько привстала. Кот обернулся и, всеми силами стараясь скрыть замешательство, заглянул в морду соплеменницы. Перед ним стояла симпатичного вида черная кошечка, и ее гладкая лоснящаяся шкурка на кончиках шерстинок отсвечивала золотым светом. Мордочку украшали белые пятна, словно хлопья снега в Сезон голых деревьев облепили ее нос и щеки и так и не успели растаять. А глаза — эти небесно-голубые глаза приковывали к себе взгляд; в них вечно плескались искорки озорства и чего-то непринужденного, по-детски веселого, но сейчас они не выражали ничего, кроме холодности. От этого взгляда Беркут прижал уши к голове. — Вижу, охота была неудачной, — продолжила она, не дожидаясь ответа, — добычи мы не наблюдаем. — Сегодня улов не задался, — сухо проговорил воитель. Он проводил кошечку взглядом, когда она описала круг вокруг него, и косо уставился на соплеменницу. Она села рядом и обвила лапы тонким хвостом. Беркуту было сложно признать это, но Незабудка чаще остальных приковывала к себе его внимание, конечно, если можно было ставить ее в сравнение с другими котами, ведь они всегда удостаивались лишь порции холодного безразличия со стороны воителя. Факт его заинтересованности в черной кошке уже являлся нонсенсом. Ему нравилась ее ровная походка с гордо поднятой головой, и выражение легкой, но не ехидной самоуверенности в глазах. Нравилось, как грациозно она вытягивала лапы, выходя утром из палатки воителей, и как выгибалась ее подставляемая лучикам солнца спина. Признаться, ему нравилось думать, что она могла бы занять место того, кто не будет раздражать его каждым своим движением и сможет свернуться клубком под боком, чтобы он знал, что в этом черством мире он не одинок и не брошен злодейкой-судьбой. Из раздумий его вывело резко брошенное замечание. — Сейчас Гречишная Звезда собирается назвать имена тех, кто пойдет на сегодняшний Совет, — Незабудка сделала паузу, будто бы ожидая ответной реакции, но Беркут промолчал, и она размеренно продолжила, — сегодня племена увидят нас в роли новоиспеченных воителей. Беркут вздохнул. — Сдался мне ваш Совет. Сами идите на него. От отсутствия там я немногое потеряю. — По-твоему, у вас есть выбор? Мы должны присутствовать там, как новые воители племени. Беркут прикрыл глаза. Холодный тон Незабудки действовал ему на нервы. И почему она всегда держалась с ним столь отстраненно, с толикой потаенной враждебности в голосе и невозмутимым выражением морды? Начиная со времен обучения она все время вертелась рядом: разделяла трапезу возле кучи с добычей, не пропускала утренних патрулей и с энтузиазмом поддерживала возможность поиграть после тренировок, хотя, впрочем, в этих играх Беркут никогда не принимал ни малейшего участия. Он просто сидел в стороне и наблюдал, как Незабудка неумолимо стремилась оказаться рядом с тем, кто занял его место и был эпицентром интереса черной красавицы. Как она тянулась ни к кому иному, как к Бересклету. — Впрочем, что я спросить-то хотела: брат твой где? Беркуту понадобилось собрать всю свою волю в железные силки, дабы не издать раздраженного шипения. Конечно, что же еще ей может быть нужно. Захотелось спрятаться где-то на окраине лагеря, залечь под склонившимися над травой кустами и погрузиться в их тонкую тень, чтобы закрыть глаза и наконец отдохнуть от всего происходящего вокруг. Он представил, как хорошо было бы уткнуться носом в собственный хвост и подремать несколько часов, чтобы проснуться в прохладе, когда вечер мягкими шажками начинает ступать по земле. Одному. — Почем мне знать. Ушел куда-то. — Он отвернулся. — Можешь заглянуть в палатку воителей и поискать его там. В этот момент Гречишная Звезда забралась на скалу и, подняв в воздух хвост, провозгласила: — Пусть все коты, способные охотиться самостоятельно, соберутся под Скалой. Известно, что сегодняшней ночью состоится Совет. На нем в рядах своих сопровождающих мне бы хотелось видеть Незабудку, Мотылька, Сойколапа… Слова предводительницы пролетели мимо ушей воителя. Поддавшись мечтаниям, кот хотел было забраться под растущий поблизости куст, как вдруг собственное имя громом прорезало воздух, заставило содрогнуться, и воин стремительно задрал морду к скале. — Беркут и Бересклет. Сегодня в этом составе мы отправимся на поляну Четырех деревьев. Поняв, что произошло, Беркут едва ли не застонал. Он во все глаза уставился на предводительницу. Свет играл на очертаниях ее фигуры и золотил бурую шерсть, будто шкурка была соткана из чистых солнечных лучей. Это придавало ей особенно красивый вид. Она взглянула на серого воина, но он отвёл взгляд в сторону. — Ну что, Беркут, — незлобиво поинтересовался кто-то из сидящих рядом воителей, — первый Совет в качестве воина — честь для тебя? Воин с трудом удержался от того, чтобы не развернуться с взметнувшейся в воздух лапой и утробным шипением. В последний миг совладав с собой, он сглотнул и сквозь сжатые зубы процедил: — Меня тошнит от всего этого: советы, тренировки, честь, достоинство… В горле заклокотало едва слышное рычание. Незабудка незаметно исчезла. Сердце сжалось, и воитель безотчетно царапнул когтями вытоптанную землю и направился прочь. И, должно быть, никто не знал, что в Грозовом племени, в племени отважных, готовых сражаться друг за друга до последней капли крови котов, в дальнем углу лагеря, скрытый тенью утесника и ветвей старого ясеня, в одиночестве засел тот, кто проклинал свою судьбу, свое нежелание служить родному дому и, возможно, иногда и вовсе не желал рождаться на свет.

***

— В нашем племени все хорошо. Дичь после сезона Голых Деревьев, наконец, начала прибавляться, так что ее теперь хватает, — под одобрительный шепоток в толпе предводитель племени Теней Млечный Путь сделал паузу, а затем продолжил, — недавно мои воители обнаружили на территории запах лисицы, однако он оказался старым, так что мы посчитали, что опасность миновала. Луна стояла высоко в небесах, и звёзды, не скрытые дымкой облаков, россыпями сияли вокруг. Племена давно собрались меж Четырех Деревьев, собрание началось, однако Беркут даже не пытался слушать то, о чем говорят окружающие. Его взгляд лениво скользил по поляне и перескакивал с морды на морду, хоть это так же, как и речи предводителей, не могло заинтересовать его ни на минуту. Где-то сбоку раздался знакомый смех, и кот обернулся, окидывая толпу безразличным взглядом. Все вокруг буквально пестрело от обилия шкурок и морд, одна фигура путалась с другой, но среди всей этой неразберихи воин сразу же заметил двух котов, которые сидели в нескольких лисьих прыжках от него. Скрытые темнотой, оба казались тенями, однако воину не понадобилось долго вглядываться в их силуэты, чтобы понять, кто находился перед ним. Известие о походе на Совет почти доконало Бересклета. Беркут не помнил, чтобы с момента, как Гречишная Звезда выбрала их двоих для похода на Совет, тот улыбнулся хоть раз. Серый воин знал, что котик таит на него обиду. «Однако он сам бросился следом за мной. Кто же знал, что все сложится именно так?» Бересклет не улыбнулся ни разу, и только одна персона могла вырвать его из пелены обид и беспокойства — Незабудка. «Что ж, все понятно», — думал Беркут, глядя на то, с каким энтузиазмом и теперь Бересклет рассказывает что-то внимательно слушающей Незабудке, и в душе у него змеей зашевелилось чувство зависти. Млечный Путь уступил место предводителю племени Ветра — поджарому коту по имени Звездоцвет. Его спокойный голос раздался над поляной, но Беркут и ухом не повел в его сторону. Молча он продолжил наблюдать за сидящей в стороне парочкой, принялся рассматривать фигуру своего брата, который весь будто бы подобрался в присутствии дамы, и в голове созрела мысль, что он хочет немедленно убраться отсюда. Он понял, что хочет уйти как можно дальше, чтобы не видеть их всех: эти пестреющие вокруг морды и четыре черных силуэта на скале, наблюдающих за всеми глашатаев и целителей, Бересклета и наслаждающуюся его обществом Незабудку, каких-то глупых оруженосцев — всех их вместе взятых. Он готов был встать, чтобы деться хоть куда-то он общей суматохи, но тут Бересклет, все это время не замечающий пристального взгляда брата, обернулся, и глаза его странно расширились. Беркут замер. — Беркут… — Кот увидел, что его брат одними лишь губами произнес это имя и тут же прижал уши к голове, будто бы увидел перед собой саму смерть. — Беркут! Сглотнув чуть нервно, кот кивком указал куда-то вперёд, где, обернувшись, Беркут заметил замершие в фигуры. Две кошечки, прижимаясь друг к другу боками, не отрываясь глядели на братьев, и хвосты их начинали подметать пыльную землю под лапами. Одна из них повернула морду, что-то шепнула второй, и та уверенно кивнула в ответ. Мельком Беркут глянул на Бересклета, без слов спросив: неужели? Но не успел он удостовериться в том, что это не ошибка, как, словно по призыву неведомой силы, кошки вскочили со своего места и стремглав направились к ним, сверкая глазами. Сердце Беркута пропустило удар. Сомнений не осталось: это были Речные коты.