Когда умирают ангелы

      Ультрафиолет широкими мазками освещает бледное лицо Скарамуччи, когда тот улыбается, проводя пальцами по металлическому столу.       — Разве есть смысл вводить под кожу кислоту, если ты уже знаешь исход? — его глаза скользят по спине Дотторе.       — Совсем нет, — пожав плечами, отвечает доктор. — Мне просто скучно.       Скарамучча закатывает глаза, потому что другого ответа он и не ожидал.       — Ты как всегда предсказуем, — его голос острый, язвительный. Визитная карточка Скарамуччи.       Доктор смеётся, поворачиваясь к парню, и дружелюбно разводит руками, покрытыми кровью.       — Безумство делает мне имя, Скарамучча.       Словно сам грех был выписан в его судьбе отдельной строкой.       Каждый из них — совсем не больше, чем живое воплощение всего не святого.       И тогда Скарамучча выкапывает свою правду рядом со словами Дотторе.       Быть добрыми — это не в их породе. Они создали ему сердце, озлобленное и несчастное, но это всё, что у него есть, и он не в праве отказываться от этого.       Он рад этому злу и счастливо им питается.              Скарамучча качается на пятках, рассматривая лабораторию, и тихо шипит, только потому что амплуа не даёт ему отступить.       — Эй, — зовёт он доктора прежде, чем тот возьмёт скальпель и опасно прокрутит его между пальцев, — есть ли у твоего искусства границы?       Лицо Иль Дотторе озаряет насмешка — он мечтал об этом вопросе.       — Их нет ни у чего, мальчик.       Вот и она. Очередная вечность. Что-то, что хуже плевка в лицо, та вещь, которую он ненавидит и которая преследует его, всегда напоминая о его корнях.       Вечность дышит ему в затылок.       Постоянно там, холодная и безразличная, убивающая за свою цель.       Скарамучча запрокидывает голову, его шляпа перевешивается назад, полностью прикрывая голову. Он не то чтобы верит в скрытую чёрную магию своих вещей, но сама принадлежность самому себе была ему необходима.       — Через минуту я решу, что ты тоже хочешь стать предметом моих опытов, — Дотторе однобоко улыбается, замечая, как Скарамучча уходит.       Способность резать без ножа… конечно, потрясающая.

__________

             Острое лезвие косы прижимается к шее Аякса, его губы изгибаются в скромной улыбке, когда Скарамучча, сжимая его подбородок, говорит.       — Это смешно? — его голос понижается до разъярённого рычания.       Аякс лениво склоняет голову вбок так, что лезвие разрезает кожу, а пальцы Скарамуччи смещаются.       — Конечно, — усмешка озаряет его лицо, — у тебя буквально две матери, забавно, правда?       Провоцирует ли Тарталья Скарамуччу? Определённо.       — Не переживай. Я просто хочу проверить границы твоего злого сердца, Кара.       — Каждый хочет.       Аякс надувает губы и ведёт плечами.       — Тогда я буду первым, кому удастся это сделать, — глаза Скарамуччи распахиваются, когда очевидное продолжение фразы заезженно крутится в его голове, — потому что—       — Не смей.       — Когда-нибудь ты сдашься мне.

__________

      Тихое мурлыканье раздаётся среди деревенской тишины, и взъерошенная кошка ластится к рукам Аякса. Он сидит на деревянном пороге, вытянув ноги, мечтательно улыбается.       — Как думаешь, она бродячая?       Скарамучча хмурится, кутаясь в тёплую накидку.       — Мне всё равно, какая она. Хоть кошка самого Моракса.       Спина Аякса неестественно выпрямляется на этих словах.       — Она бездомная, — продолжает он. — Обычно… брошенные кошки не подходят сразу так близко к людям, но эта, — Аякс вздыхает, проводя пальцами за мягким ухом кошки, — она уникальна. Наверное, слишком скучает по-своему дому, поэтому такая отчаянная.       Смех Скарамуччи забавно нарушает хрупкое умиротворение.       — Хочешь сказать, что тебе её жаль?       На небе — тысячи звёзд, они разрывают бескрайнее полотно своим свечением, настоящие и неискусственные.       Этот свет отличается от того, какой всегда включает Дотторе в своей лаборатории.       Звёзды светят по-доброму — заключает Скарамучча и давит ядовитую зависть в своём нутре.       Аякс поворачивается к парню, утягивая кошку к себе на колени.       — Кажется, я понимаю это милое создание, Скарамучча.       Он хотел домой не дольше того, сколько эта кошка ищет своего хозяина.       Они не обсуждают эту ситуацию, но другие слова навсегда остаются в грязном сердце Скарамуччи.       — Если ты продолжишь так себя вести, — голос Аякса приглушённый и негромкий, он раздаётся из-под гущи одеяла, которым тот укрывается, — то люди подумают, что ты жаждешь умереть.       Вроде так и называют обоюдосторонний меч?       Потому что Аякс был таким же, как и его слова.       Отвергнутые и обиженные.

__________

      Срывая спелые закатники, Аякс стискивает зубы, его руки исцарапаны ветками дерева. Он намеренно дёргает один плод до тех пор, пока тот не срывается вниз и не приземляется на макушку Скарамуччи.       — Помоги мне донести закатники.       — Я тебя убью.       — Бери корзину.              До деревни идти недолго, но и эти минуты удушают Скарамуччу.       На глубине его души клубится злость, это больше не то, что можно контролировать. Как же он ненавидит понимающего Аякса. Тот все видит и знает.       Скарамучча концентрируется на собственных шагах, и тогда он замечает, что он идёт нога в ногу с Аяксом. Бездна ведь всегда выбирает пару, а не одного, разве нет?       Осквернить единое творение слишком низко, но сжимать в своих чёрных когтях несколько потоков души… порядком интереснее.       Даже боги и тьма не любят скучать.

__________

      Их спокойствие всегда зависит от трупов и пепла под ногами. Иногда, после того, как Аякс выворачивал руки должникам, Скарамучча презрительно поднимал головы людей, а после—       — Почему ты не можешь оставлять трупы красивыми?       …уничтожал всё, что раньше называлось человеческим телом.       Никто не спрашивает, откуда взялась эта чёртова злость. Она, почти навязанная и одновременно исконно личная, поглощает на своём пути абсолютно всё.       Даже если ей придётся уничтожить обладателя этой боли, ей плевать. Эти последствия… в результате собственного выбора. Вот он — мальчик, который всегда вонзал нож в свою память и грудь, постоянно возвращается к истокам своего несчастья.       — Чего-то ждёшь? — Аякс ухмыляется, сдувая упавшие на лицо волосы.       — А должен? — стоит сказать, у него своя игра.       Взгляд Аякса стремительно темнеет.       — Разве тебе нужен кто-то, кто начнёт тебя двигать? Нажми на рычаг своего сердца сам, ангел возмездия.       Ебучий пророк.       Скарамучча заливисто смеётся, вскидывает плащ и поправляет косу за спиной.       — Я придушу тебя следующим, грёбаный демон бездны.       Как сладко знать каждый секрет своего врага.       И, как все правильно говорят, никогда не забывай, с кем имеешь дело, потому что зависимость приходит неожиданно.       Определённо, они должны были это предвидеть.       Даже при ясных мыслях, они будут утверждать — это другое. Это не то, с чем они сталкивались раньше.       В следующий раз Скарамучча тонко улыбается, когда Аякс поднимает его руки над головой, оставляя синяки на запястьях.       Каждая из эмоций бьётся об железный берег отрицания и пытается вернуть руль в свои руки. Разум плавится, сгорая дотла. Это больше не поддаётся правилам, но они и не пытаются остановиться.       — Ты знаешь, откуда берут начало все странные вещи? — шепчет Аякс, обдувая тёплым дыханием губы Скарамуччи.       — Да, — тот торопливо отвечает и шипит, когда в его ключицы вгрызаются.       Скарамучча вплетает пальцы в мягкие волосы Тартальи, оттягивает их назад так, чтобы Аякс запрокинул голову, жадно и сипло вдыхающий воздух.       Они смотрят друг другу в глаза, никто даже не думает об избегании этого.       И тогда оба понимают.       Нездоровые эмоции — те, кого хочется помнить всю жизнь и забыть мгновенно, яд, попавший под кожу и никогда не выводимый.       — Я всё-таки должен поблагодарить твоих создательниц, — Аякс удовлетворённо прикрывает глаза, когда Скарамучча зубами расстёгивает ширинку его брюк.       Озлобленный и несчастный.       — За что?       — Это удивительно — сотворить такое ломкое существо, как ты, Кара, — его голос наполнен благоговением. — Как жаль, что однажды ты предашь нас всех.       Взгляд Скарамуччи заостряется, он смотрит на Аякса, даже когда его тёплые губы опускаются на его член. В теле Скарамуччи нет стыда — только то, что разрушает, делает его деструктивным и язвительным.       Аякс ведёт пальцами по линии роста его волос и мягко оглаживает висок.       — Зачем ты отрезал их?       Скарамучча тихо стонет в ответ, ему приходится отодвинуться назад и высунуть язык, широко раскрывая рот.       — Я хочу быть особенным.       (Ради кого ты бы убил всех.)       Он так не говорит, но эти слова буквально витают в воздухе.       Аякс нежно ухмыляется, там, где уголок губ слегка приподнят, это выглядит дразняще.       — Тогда тебе стоит постараться.

__________

      Изгиб между шеей и плечом — излюбленное Аяксом место на теле Скарамуччи. Он едва касается кожи губами в ласковом жесте, но его ладонь, сжимающая чужую шею, грубая и жестокая.       Ногти впиваются в кадык, надавливая до боли и удушения.       Скарамучче нравится.       Когда Аякс позволяет себе слишком много, направляя Скарамуччу к себе, чтобы поцеловать, тот выхватывает из-под его пиджака кинжал и приставляет к спине.       — Руки, — рычит Скарамучча, вдавливая кончик острия по направлению к лопатке.       Ресницы Аякса трепещут, длинные и светлые, в то время как он с каплей безумства просит:       — Сделай это.       Скарамучча хмурится, выгибаясь назад до тех пор, пока его спина не упрётся в стену.       — Что ты хочешь этим сказать, мудак?       Он замечает, насколько глубоко сейчас находится Аякс в своих мыслях. Просто нереально.       Они скользят по граням своих возможностей и пределам святости. Скарамучча надавливает на рукоять кинжала, и только тогда Аякс поддаётся вперёд, теперь скользя губами по чужим беспрепятственно.       Кажется, обнажить свой рассудок желает каждый.

“ — Разве тебе нужен кто-то, кто начнёт тебя двигать? ”

      Теряясь в хриплых стонах, Скарамучча хоронит свою гордость к чёртовой матери. Очевидно, то, что осталось от названного тщеславия и высокомерия, старается вбить в его голову тот факт, что ему нахуй никто не нужен.       Но, когда Аякс кусает его шею до фиолетовых отливов, он начинает в этом сомневаться.       — Ты… боже, блять, сплошное совершенство, — загнанно дыша между разведённых ног Скарамуччи, Аякс безбожно зализывает все укусы и отметины, оставленные на его груди и животе.       Эта близость такая же хорошая, как любовь, которой у них никогда не было.       И не будет.       А пока они могут наступать на глотку друг другу и другим людям, не признавая, что давно уже проиграли, всё прекрасно.       Правильно и так, как и заслуживают убийцы.       Извращённые и сломанные.