Падший и Сломленный

Два месяца спустя       Арчер сидел возле кафе с видом на гавань в Сихаузесе в Нортумберленде, утреннее солнце освещало лицо, челку трепал ветер, а собака свернулась калачиком под столом. Он бросил кусочек тоста, и Дифор поймал его, прежде чем тот упал на землю. Арчер уже покормил пса в машине, но, когда дело доходило до тостов, в Дифора влезало словно в бездонную бочку. Когда Арчер посмотрел вниз, пес склонил голову набок и моргнул своими большими карими глазами.       — Не прокатит, — сказал Арчер. — Ты уже позавтракал. Это мое.       Дифор потерся о ногу Арчера, и он дал псу еще кусочек. Месяц назад он отправился в приют для животных в поисках кого-нибудь большого, черного и устрашающего — собаки, которая лаяла бы на любой приближающийся звук и дала бы возможность как следует выспаться ночью — способность, которая, казалось, покинула Арчера. И по непонятной причине заимел себе низкорослую дворнягу, которая редко когда издавала вообще какие-либо звуки. Пока все остальные собаки требовали к себе внимания, Дифор забился в дальний угол своей клетки и смотрел прямо на него, а в глазах не было ни капли доверия. Арчер пожалел сразу же, стоило сказать: «Вон тот». Но, когда слова сорвались с губ, он понял, что в этой собаке есть что-то, что он чувствовал в самом себе. Необъяснимое страдание. Арчер надеялся, что они смогут поддержать друг друга, и в какой-то степени так и было.       Он листал газету, потягивая кофе. Дизельные выбросы вызывают проблемы со здоровьем. Членам парламента нельзя доверять расходы. Трое друзей-парашютистов погибли во время прыжка с близкого расстояния. Арчер остановился на этой статье. Напялив вингсьюты, эти трое сиганули с вертолета в Швейцарии, слишком долго держались близко к склону горы и упустили шанс потянуть за тросы. Ошибка в суждении. Единственный момент. Этого достаточно. Арчер вспомнил своего друга Криса, что стало напоминанием о том, что если хочешь остаться в живых, то ни за что нельзя расслабляться.       Арчер допил кофе, забрал газету и расплатился. Дифор вскочил, когда Арчер вышел, и последовал за ним по дороге к автостоянке в гавани. Дифор никогда не шел впереди.       Если бы пес хотел уйти, у него была прекрасная на то возможность, но Дифор никогда не отходил от Арчера далеко.       Подъехал долгожданный фургон, а группа людей недалеко от Арчера выбирала гидрокостюмы. Вчера, когда Арчер увидел проекции серфинга, то забронировал себе оборудование онлайн. Довольно эффективный способ вести бизнес не через магазин. Все можно упаковать и доставить обратно в ту же точку.       Когда он выбрал костюм, который более-менее сел по высокой фигуре ростом метр девяносто, другие серферы уже ушли.       — Куда они направляются? — спросил он.       — Эмблтон-Бей, — водитель, юноша с выгоревшими на солнце волосами, едва ли достаточно взрослый на вид, чтобы водить машину, вытащил из фургона доску для серфинга. — Мы вернемся сюда в три. Ждем не больше получаса. Не опаздывайте.       — Без проблем.       Арчер бросил гидрокостюм в багажник своей «Ауди Q3», откинул пассажирское сиденье и сунул доску через багажную полку в сторону так, чтобы та упиралась носом в пол. Открыл собаке заднюю дверь, но Дифор сел на асфальте и смотрел на него.       — Садись, Дифор, — собака не шевелилась. — Ты должен сидеть сзади. Спереди места нет, — он по-прежнему не двигался. — Я оставлю тебя прямо тут.       Дифор прыгнул внутрь, и Арчер захлопнул дверь. «Своевольная дворняга»       Арчер вырулил с автостоянки и поднялся на холм в сторону города. Он с нетерпением ждал этого момента. По прогнозам условия для серфинга должны быть отличными на всем побережье. Морские ветры и штормы принесли большие волны на пляжи Норт-Друридж-Бей, Уоркворт, Эмблтон, Биднелл, Сихаузес и Бамбург. Но Арчер не хотел заниматься серфингом с толпой молодежи и решил отправиться на Шеннан Сэндс, изолированный пляж с небольшой парковкой, что ограничивало количество желающих там побывать.       Добраться сюда было очень трудно. Однопутная, извилистая дорога с небольшим количеством разъездов, хотя других транспортных средств он не встретил. Арчер был здесь несколько раз, когда выгуливал Дифора ранним вечером.       Когда он приехал, парковка была пуста. Арчер разделся прямо рядом с машиной, быстро натянув плавки, а затем и гидрокостюм. Солнце светило в ясном голубом небе, но в ноябре на северо-восточном побережье Великобритании редко бывало тепло.       Он запер машину, спрятал ключ в специально сконструированном ящичке в нише переднего левого колеса и босиком потопал по песку, прихватив доску. Дифор бежал рядом. Уже пару лет Арчер не занимался серфингом и сейчас почувствовал неожиданный прилив волнения. Пока шли до воды, Дифор наяривал круги в погоне за птицами, обнюхивал лужицы, оставленные отступающим приливом и напрудил несколько своих.       Дойдя до воды, Арчер оглянулся. Пара изолированных домиков в расщелинах между дюнами. Оттуда открывался прекрасный вид на море. Арчер был бы не прочь жить в таком месте. Он путешествовал по Великобритании с тех пор, как покинул Францию, нигде не задерживаясь больше, чем на несколько дней, но, возможно, пришло время рискнуть и остаться подольше.       Арчер привязал доску к лодыжке, взял ее и направился к воде. Вздрогнул от холода, но продолжал идти. Когда оказалось слишком глубоко, чтобы двигаться дальше, он забрался на доску и греб, отфыркиваясь от холодных волн, бьющих прямо в лицо. Отплыв достаточно далеко, он развернул доску в сторону берега, сел на нее и оглянулся через плечо, слизывая соль с губ.       Серфинг требовал долго ждать подходящего момента, выбора того, что, как ты надеешься, станет окончательной волной, точно принятого тобой решения. Арчеру нравился этот вызов — очень похоже на то, что он делал раньше. Но вот отрицательная сторона серфинга в том, что этот вид спорта давал время на размышления. Арчер научился не думать, а в последнее время мозг, казалось, наверстывал упущенное.       Завидев огромную волну, что шла прямо на него, Арчер лег на доску и начал грести. Он поймал волну и заскользил вперед, плавно и быстро, потом попытался встать на ноги и тут же упал. Погрузился в поток белой пены и бурлящего моря, в нос и рот забилась вода, но он только со смешком поднялся снова, забрался обратно, протер глаза и опять поплыл. Пришлось навернуться ещё несколько раз, прежде чем он освоился.       Один из уроков, которые он усвоил за последние два месяца, — неудачу можно принять. Арчер никогда не мирился с неудачами ни в одном из заданий, потому-то до сих пор не умер и не попал за решетку. Но в последнее время он оставил попытки научиться играть на гитаре, ему не удалось осилить больше пары глав «Войны и мира», а, купив акварель, бумагу и кисти, Арчер признал, что никогда не станет художником. Он все еще надеялся найти что-то, в чем преуспеет по-настоящему.       Время шло, но его так и не начали искать, и он задышал легче и чувствовал, что будущее начинает обретать некую форму. Арчер еще раз позвонил Фениксу из телефонной будки на другом конце страны, и посредник сказал, что стрелка́ так и не смогли опознать. Арчер ему не поверил. Он прервал звонок, когда Феникс предложил ему другую работу.       И вот сейчас, он заорал во все горло от радости, когда оседлал чудовищную волну, двигаясь к самому берегу. И этот звук поразил его. Он так долго сдерживал эмоции, что думал, что уже напрочь разучился что-то чувствовать, но, как оказалось, все это до сих пор было где-то там, внутри, ожидая подходящего момента, чтобы вырваться на свободу. Он как будто оживал, но все же в глубине души понимал, что смерть буквально наступает ему на пятки. Арчер жил со знанием того, что тот, кто хотел его смерти, мог продолжать выслеживать его, и в каком-то смысле понимал, что ждет настигнувшей кончины. И не было никакой уверенности в том, что он хоть когда-нибудь сможет этого избежать.       Ему удалось одолеть далеко не каждую волну. Несколько раз он падал в воду под сильным напором, сдавленный стихией до такой степени, что задавался вопросом, вынырнет ли снова, но потом море выплевывало его обратно так, будто он заново родился. Хотя это очень далеко от истины. Прошлое есть прошлое. Настоящее — сплошная ложь, и Арчер не знал, что его ждет в будущем. На короткий момент оно казалось возможным, а в следующий — уже далекой мечтой. Больше всего беспокоило то, что он умрет, если перестанет бежать.

***

      Когда Конрад проснулся, то автоматически скользнул рукой к члену, и, как обычно, желудок скрутило от разочарования. Не то чтобы он подсчитывал, сколько раз просыпался без стояка по утрам, но на самом деле так оно и получалось. Вопреки здравому смыслу, он нарисовал образ Малачи у себя в голове. Темноволосый парень с яркими глазами теперь был потерян для него, но, если даже мысли о стонущем под ним Малачи не заставят член встрепенуться, Конрад сомневался, что вообще что-то сможет. Он сжимал, с оттяжкой проводил по длине, ласкал, но все без толку. «Блять, сука, ебать»       Конрад не ответил, когда услышал стук в дверь своей спальни, хотя руку с члена убрал. Он не открывал глаза, но сопротивляться было бесполезно. «Миссис-Я-Не-Собираюсь-Принимать-Нет-За-Ответ» будет делать то, что ей поручено, хочет он того или нет. От Конрада не ускользнула ирония его положения — ведь он сам платит за то, чтобы она его изводила. Она еще не знала, что это ее последний день. С него достаточно. Он просто хотел, чтобы его оставили в покое, позволив вариться в собственных страданиях.       Дверь скрипнула и открылась.       — Доброе утро, мистер Блэйк. Еще один прекрасный день, — как же бесит этот ее голос. Сам факт того, что день был прекрасным, жутко бесил. Конрад так и не открыл глаза. Может, она подумает, что он умер, и оставит его уже, наконец.       — Садитесь завтракать. Будьте хорошим мальчиком. «Не хочу я никакого завтрака. И я никогда не был хорошим мальчиком. И мне, блять, тридцать шесть, а не шесть»       Он довел предыдущую экономку до слез и только по этой причине придержал эти мысли при себе.       — Вам нужно набираться сил. «На кой чёрт? Чего мне ещё ждать, кроме как забить тебя до смерти?»       — Физиотерапевт будет через полчаса. «Ох радость то какая»       Ещё Конрад платил за пытки очередных коновалов, которых в прошлой жизни, походу, гестапо обучали.       — Вставайте, — сказала женщина. — Бесполезно притворяться спящим. «А почему бы и нет?»       Лежа в постели с закрытыми глазами, он мог представить, что его жизнь не такая уж дерьмовая. На самом деле не помогало.       — Я не притворялся, — пробормотал он. — А медленно просыпался.       Очередной безжалостно скучный, невъебенно предсказуемый день. Подумать только, он считал, что остаться здесь лучше, чем в санатории, куда ему посоветовали отправиться.       — Садитесь и позавтракайте.       Конрад открыл глаза, безнадежно надеясь, что это какой-нибудь хреновый сон, и он совсем в другом месте. Но нет, владычица ада — рыжеволосая пятидесятилетняя дамочка в розовом цветочном платье и желтом фартуке со смайликом — раскрыла шторы, чтобы впустить солнце, и теперь над ним буквально насмехались беговая дорожка и велотренажер, что так и стояли в комнате. Она засуетилась, подбирая его одежду после того, как он раскидал ее прошлой ночью, и, цокнув, собирала все вещи, что он бросил и оставил на полу, потому что было слишком сложно подобрать.       — Помочь вам сесть? — спросила она.       — Нет, — отрезал он, потянулся к ремню на подъемнике, висевшем над кроватью, и, вздохнув поглубже, подтянулся и сел. Боль прострелила позвоночник, скользнула по бедрам и скрутилась как удав, прежде чем пронзить ноги. Он стиснул зубы. Господи Иисусе. Пусть только какой-нибудь блядский докторишка скажет ему, что чувствовать боль — это хорошо, как он разобьёт ему черепушку и покажет, что это полная хрень.       Эта, как там ее зовут, взбила подушки, и он откинулся на них спиной.       — Спасибо, — покорно сказал он, однако, с немалой долей раздражения.       — Видите? Это не так сложно.       Сидеть или поблагодарить? И то, и другое одинаково сложно. Она выкатила перед ним поднос с завтраком. Аппетита не было от слова совсем, но он проглотил несколько кусочков мюсли и половину банана, потому что знал, что она будет бубнить, если он этого не сделает, а чем меньше она говорит с ним, тем лучше. Чем раньше уйдет, тем лучше.       — Принести вам таблетки?       — Нет.       — Вы должны выпить их во время завтрака. «С каких пор ты мой грёбаный врач?»       — Сегодня не надо.       Ложь чистой воды. Она еще немного поцокала, вышла из комнаты, чтобы по возможности привести его обитель в божеский вид, и только тогда он вздохнул с облегчением.       Когда он попросил провести собеседование с кандидатами на должность сиделки, а также уборщицы и повара на полставки в одном лице, владелица агентства сказала, что все ее сотрудники приятные и общительные представительные люди. Конраду не нужна была приятная, общительная или представительная. Он хотел молчаливую, угрюмую и деловую, но, видимо, агентство «Все для вас» не соответствовало этим требованиям. На данный момент он уже пятерых сменил, и все, каждая по-своему, сводили его с ума.       Он предпочел бы обойтись самостоятельно. Он отхлебнул кофе и нахмурился. Неужели так сложно приготовить нормальный кофе? Еще одна причина, по которой она должна уйти.       Необходимость отлить тяготила все сильнее и сильнее, и приходилось прикладывать колоссальные усилия, чтобы добраться до сортира. Отодвинув поднос с завтраком, Конрад откинул одеяло и уставился на свои ноги. «Бесполезные, блять, тупые штуки»       Почему они не могли просто сделать то, что говорил им мозг?       Физиотерапевты один за другим заверяли его, что в итоге все получится. Время и терпение. Постоянные напоминания о том, как ему повезло, совершенно не добавляли оптимизма. Да, как ни странно, он понимал, что не помер. Как ни удивительно, он осознавал, что мог навсегда лишиться возможности ходить. Конечно, он — та еще головная боль. По иронии судьбы, голова то как раз не болела. Он был угрюмым ублюдком до того, как это случилось, а теперь, казалось, застрял в нисходящей спирали.       Хотя он знал, что ему повезло. К счастью, повреждения спины пришлись на нижнюю часть, а не выше. Хорошо, что его не парализовало, он не стал паралитиком и не откинул копыта. Что ж, лучше бы его парализовало ниже шеи, и не важно, смог бы он дышать самостоятельно или нет, но, по крайней мере, сейчас точно не валялся бы здесь, погружаясь все глубже в свои же страдания. Он бы совершил поездку в Швейцарию в один конец.       Потребность поссать отступила, и он сделал все нужные упражнения, прежде чем попытался встать с кровати. Передвигал ноги из стороны в сторону, тянул их вверх и вниз, прежде чем сел полностью прямо и перекинул ноги через борт, чтобы сделать все остальное. «Поднять… считать до десяти… опустить. Левая нога… правая… обе»       Снова и снова, и снова, пока лоб не покрылся испариной, а пульс участился. Он стиснул зубы не только от боли, но и от гнева. Он ненавидел чувствовать себя таким слабым.       Костыли застряли между кроватью и прикроватной тумбочкой, и он яростно выдернул их, что совсем не добавило приятных ощущений в спине. Трудно было сказать, каким будет день, до того, как он встанет. Дополнительные таблетки могли облегчить боль, но он боялся подсесть. Приготовившись к изрядной доли дискомфорта, Конрад поднялся.       Когда удалось встать, без крика и желания откинуться обратно на спину, он на мгновение почувствовал облегчение. Похоже, день всё-таки обещает быть неплохим. Упираясь предплечьями в костыли, крепко схватившись за рукоятки, но стараясь не переносить на них весь свой вес, Конрад медленно прошел через комнату в ванную.       Он хотел убрать отсюда зеркало в полный рост, но Марк, физиотерапевт, к которому он испытывал меньше неприязни, чем к остальным, посоветовал оставить его и тренироваться стоять перед ним прямо, выпрямляясь в полный рост и расправляя плечи. Конрад уставился в зеркало, выискивая там мужчину, которым был раньше. Его когда-то пронзительные голубые глаза потускнели и покрылись пеленой усталости. Черные волосы с парой седых прядей теперь, казалось, совсем поседели и растрепались в разные стороны. При других обстоятельствах он бы постригся. Сейчас же ему было плевать.       Все силы ушли на то, чтобы справить нужду и привести себя в порядок. Утомляла даже обычная чистка зубов. Душ он принимать не стал. Все равно весь пропотеет после физиотерапии. Когда Конрад вернулся в спальню, то услышал пиликание мобильника и надеялся, что его сегодняшний мучитель скажет, что не сможет прийти.       Он взял телефон и посмотрел на дисплей. Не физиотерапевт. Не у многих был его новый номер. На работе он взял шестимесячный отпуск, и с ним нельзя было связываться, кроме как в случае крайней необходимости, и только через Мартина, его секретаря, у которого действительно был его номер. Но это не Мартин. Конрад ненадолго задумался, стоит ли говорить с матерью, но, зная, что она все равно будет названивать, всё-таки принял вызов.       — Мама, — сказал он.       — Конрад, дорогой. Как ты?       — Прекрасно.       Потому что любой другой ответ был бы бессмысленным.       — Чудесно. Я уверена, что совсем скоро ты вернешься к нормальной жизни. «Утешение то какое. Вернуться к привычной озлобленности и изворотливости»       — Мы с Александром собираемся пообедать с принцем Альбертом на его яхте, но мне просто необходимо было позвонить, чтобы узнать, как ты.       Конрад ответил именно то, что, как он знал, она хотела услышать, и понял, что причиной звонка был не вопрос о его здоровье, а попытка произвести впечатление на него и тех, кто прослушивал разговор. По правде говоря, он вообще не понимал, почему она беспокоилась.       — Поразительно. Прихвати мне пару устриц с собой.       Мать рассмеялась. Интересно, она вообще помнит, что он ненавидит эти блядские устрицы. Есть городская байка, что надо якобы заглатывать их в самую глотку целиком, но для Конрада это был действительно единственный способ их переварить, пока он, наконец, не воспротивился отцу в свои десять и отказался их есть. Какого хера вообще заставлять ребенка любить устрицы?       Но дело было не в этом. Конрад должен был с благодарностью есть то, что ему предлагали, и при этом помалкивать, потому что это было по-джентльменски. Неловкость превратилась в боль. Он научился притворяться и есть то, что ему не нравится, а вместо этого убирал все ненавистное в полиэтиленовый пакет, что прятал в кармане. Притворство стало образом жизни. До сих пор было.       — Мы вернемся в Великобританию недель через шесть. Ты сможешь приехать и жить с нами.       — Обязательно. «Только через мой труп»       — Пока, дорогой, — она закончила разговор прежде, чем он успел даже попрощаться.       Он бросил телефон на кровать и полез к комоду в поисках одежды. Сейчас ему не надо было одеваться, ведь скоро придет физиотерапевт и будет измываться над ним вдоль и поперек, но он мог хотя бы подготовить вещи. До того, как его сбили на Такер-стрит, и он оказался в больнице, Конрад всегда спал голым, но, чтобы не расстраивать череду домработниц, теперь надевал в постели серую футболку и шорты.       Сегодняшний физиотерапевт ворвался в комнату как торнадо. Марк был сложен как игрок в регби и внешне выглядел под стать — густые брови, плоский с горбинкой нос и большие уши. Конраду он совершенно не нравился, слава богу, вероятно, и для самого Марка тоже, потому что у него были жена и дети. На самом деле Конрад откровенно ненавидел его, потому что Марк был еще большим ублюдком, чем он сам. Но в то время как Конрад в качестве адвоката использовал слова как оружие, орудием преследования Марка были его руки.       — Ты сегодня в хорошем настроении, приятель? — проревел он со своим австралийским акцентом.       — Это имеет значение? — Марк рассмеялся и разложил свой процедурный столик. — Ты можешь сказать, в хорошем я настроении или нет? — Конрад был искренне заинтересован. Марк посмотрел на него с другого конца комнаты:       — Иногда у тебя в глазах блестит едва сдерживаемая ярость. «Да ну нахуй. Теряю хватку»       — Для тебя это так удивительно? А я то думал, что ты — Йозеф Менгеле.       — Кто это? «Господи боже. Их вообще ничему не учат?»       — Нацистский палач.       Марк усмехнулся:       — Тащи сюда свою задницу и ложись на спину.       Конрад сделал, как велено. Походу, позвоночник можно сломать не только в аварии.       Когда Марк закончил, Конрад чувствовал себя избитым. По сути, именно это Марк и делал своими гребаными лапищами — мобилизация суставов и мягких тканей. Давил, колотил и заставлял мышцы функционировать и нормально работать. Наблюдал, как Конрад ходит по беговой дорожке, контролировал его бесконечный путь по кругу, казалось, в никуда, и сказал, что все отлично. Но это было больно. Охуенно, блять, больно. Конрад подумывал о таблетках, что лежали в шкафчике в ванной, и пообещал собственным ноющим мышцам, что выпьет две, если не станет лучше после душа.       — Хочешь, пройдемся куда-нибудь? — спросил Марк.       — Нет.       — Пообедать в кафешке?       — Нет, — Конрада передернуло.       — Музей? Галерея искусств? Кино?       — Нет, нет и — дай-ка подумать — нет.       Марк пожал плечами.       — Ты вообще собираешься пробовать ходить без поддержки?       Конрад хотел было сказать «да», но его тут же накрыла паника.       — Думаешь, я готов?       — Можешь попробовать. Ты делаешь это на беговой дорожке. Просто будь осторожен. Не переусердствуй. Детскими шажками, помнишь? Ты еще не готов ходить далеко самостоятельно.       Уместное заявление, которое подтвердилось, когда Марку пришлось проводить Конрада в ванную перед уходом. Миссис «Та-Которую-Надо-Слушать» уже ушла. Услышав, как Марк уезжает по гравийной дороге, Конрад с трудом снял футболку и шорты и дождался, пока нагреется вода. Он так скучал по напорному душу, по своей ванной, выложенной травертиновой плиткой, по своей джакузи, по своей жизни. Он тяжело сглотнул. Если начнет загоняться о том, что потерял, то очень быстро скользнет в пучину безумия, разобьётся и сгорит.       Он арендовал это место на долгосрочной основе, чтобы снова встать на ноги вдали от Лондона, вне поля зрения всех тех, с кем знаком. Что же касается Чемберса, Конрад взял отпуск всего на полгода, но на самом деле понятия не имел, сколько времени пройдет, прежде чем он вернется к нормальной жизни. И что, блять, вообще значит — нормально? К тому же, он вообще не был уверен, что хочет возвращаться к тому, что было, что довольно сильно беспокоило. Что еще он мог сделать? Что еще хотел сделать?       Его жизнь буквально недавно крутилась волчком двадцать четыре на семь, а теперь он превратился в спотыкающуюся тень, только ел, спал и страдал. А да, еще ныл. Он потерял интерес ко всему. Целая куча всякой всячины, что он заказал в интернете, чтобы чем-то занять себя, ненужным грузом лежала в шкафу. Депрессия вонзила в него свои когти, впилась глубоко и не отпускала. Он подозревал, что Марк предложил ему ходить без костылей только для того, чтобы хоть как-то расшевелить.       Конрад вцепился в перила, шагнув под поток. Громко застонал, когда на тело полилась горячая вода. Он намылился и снова взял член в обхват пальцев — просто не мог не попробовать ещё раз, так, на всякий пожарный, — но тот так и остался висеть. «Блядский ты боже. Разве я так много прошу? По крайней мере, хоть одну отдушину в этой ебаной жизни можно было оставить? Теперь и подрочить, чтобы хоть как-то забыться, нельзя?»       Поисковик дал ответ на вопрос, который он не мог заставить себя задать врачам. Нет никаких причин для того, чтобы у него не стоял. Даже при более серьезном повреждении позвоночника возможна эрекция. «Так какого хуя со мной не так?»       Он вымыл голову и, продолжая цепляться за поручни, уткнулся лбом в стену, пока стекающая в слив вода не стала прозрачной после шампуня.       Может, у него и была депрессия, но Конрад не собирался начинать глотать пилюли. А кто бы не впал в депрессию, если бы твою жизнь прервал какой-то психованный водила-маньячина-убийца, который даже, блять, не остановился, чтобы посмотреть, все ли с ним в порядке? Вспыхнула ярость, сердце забилось быстрее, и он заставил себя глубоко вдохнуть несколько раз. Депрессовать бессмысленно. И злиться тоже. А ныть и подавно. Все, что имело значение, — это поправиться. Хотя чего ему ждать по возвращению в Лондон? Пустая квартира, куча дел, которые сожрут все его время вплоть до вечера, и отсутствие дома Малачи, который мог бы его отвлечь.       На часах пробило час дня, когда Конрад оделся в чиносы и светло-голубую рубашку, натянув на ноги кроссовки, потому что Марк сказал, что в них ходить лучше всего. Конрад жутко вымотался. Подавил искушение полежать на кровати хотя бы несколько минут, потому что знал, что вырубится, а потом ночью не заснет. Вместо этого он направился на костылях на кухню. И это было невъебенно долго.       Было одиноко, но он не хотел видеть никого, с кем знаком. Да и с кем не знаком тоже. Хотелось вернуться в свой дом в Лондоне и чтобы все было так же, как когда он вышел из него и отправился на утреннюю пробежку. Должен был отправиться.       На кухонном столе стояла тарелка с бутербродами с ветчиной, завернутая в пищевую пленку. Он ненавидел ветчину. Неоднократно повторял, что терпеть ее не может. Похоже, все намеренно пытались его выбесить. Он выбросил все в мусорное ведро и позвонил в компанию «Все для вас». Пара минут разговора, и больше он в их услугах не нуждался, ощущая прилив облегчения от того, что смог самостоятельно разобраться, по крайней мере, с одним аспектом своей жизни.       Он стоял на кухне перед раковиной и смотрел в окно. На небе ни облачка, огромные волны, солнце отбрасывало на поверхности блики. Он заметил одинокого серфера в черном гидрокостюме. Конрад ждал укола зависти при виде другого человека в воде, но его не последовало. Все дело в том, что он знал, что там охуеть как холодно, или потому, что принял тот факт, что серфинг ему не по силам? «Нихуя, блять, подобного. Если я захочу заниматься серфингом, я, блять, буду заниматься серфингом»       Хотя он никогда и не горел желанием кататься на доске.       Между ним и морем пролегал простор золотого песка. Он действительно представлял, как бегает по нему, полный сил и энергии. Хотя не был уверен, что сможет хотя бы до конца пути пройти.       Он даже не мог подняться по лестнице в гостиную с потрясающим видом, за который заплатил целое состояние. Его жизнь ограничивалась спальней, кухней и ванной. Отчаяние выбраться из дома самостоятельно, на своих двоих, хотя бы ненадолго, подтолкнуло к задней двери.       Он не выходил на улицу с тех пор, как приехал сюда несколько недель назад. Отмахивался от всех попыток помочь ему в саду или пойти куда-нибудь с Марком. Напустил на себя мрачный, скучающий вид; одинокая и отстраненная искусственная форма. По дорожке идти не хотелось, но он все равно собирался это сделать. Натянул пальто, оставил дверь незапертой, чего никогда не мог сделать в Лондоне, и пустился в свой личный марафон на пятнадцать ярдов. С костылями. to be continued…