Падший и Сломленный

      Как только Конрад смог ворочать языком достаточно, чтобы ясно изложить свои желания, то сразу сказал, что не хочет видеть посетителей. По причинам, выходящим за рамки его понимания, медперсонал воспринял это как отказ принять всех, кроме родственников. Разумеется, он хотел их видеть.       Эм… на самом деле нет.       Но никто не слушал, и это приводило его в ярость. С другой стороны, он и не ждал, что кто-то способен выстоять против цунами в виде его матери. Она ворвалась в палату с цветами, книгами, фруктами и плюшевым медведем кроваво-красного цвета. Все из «Харродса». Посадила медведя рядом с его головой, погладила по волосам и, чуть замявшись, потрепала по щеке. «Ебаная показуха»       Хотелось бы ему быть достаточно сильным, чтобы вышвырнуть медведя в окно. Или его мать. Или самому туда выйти.       — Милый, — сказала она. — Ты мой бедный, несчастный.       Сочувствия было столько, сколько он и ожидал увидеть, и гораздо больше, чем требовалось. Она пришла вместе с Александром — недавно появившийся отчим Конрада номер четыре. На другой ее свадьбе Конрад отказался присутствовать. В отличие от ее тогдашнего жениха, Александр, по крайней мере, был старше Конрада, но, по мнению Конрада, это был его единственный плюс. А, ну и еще его состояние. Деньги весьма преобладают над внешностью, возрастом и личностью, особенно, если дело касалось его легкомысленной матери.       Она болтала о том, где они собираются провести День Благодарения — Александр был американцем, — в штате Мэн в качестве почётных гостей какого-то сенатора. Она утомляла Конрада разговорами о людях, которых он знать не знал, — вот даже не интересно ни разу — и договаривала за него, потому как как по большей части он молчал.       — Ты должен приехать к нам, — сказала она, — когда поправишься, конечно. Мы можем… организовать для тебя всё, что нужно.       Что было уже своего рода противоречием в терминах. Если ему действительно станет лучше, отпадет необходимость… организовать всё, что нужно. Если ему станет лучше, он ни за что не останется с матерью и мистером «Отсутствие-Личности». Конрад сомневался, что они вообще согласятся оборудовать для него что-то в своих шикарных, сверкающих мрамором ванных комнатах и сортирах. Подъемники и поручни. Утки и вечерние ванны. Сердце сжалось в груди. Это и есть его реальное будущее?       Он не смог даже рта раскрыть, чтобы угомонить ее, и она еще несколько минут во всю разглагольствовала так громко, как будто он не ходить не мог, а как минимум оглох, но в итоге потрогала свой лоб рукой и попросила Александра отвезти ее домой.       — Мне очень жаль, милый. Но больничные запахи меня расстраивают, — она подавила всхлип. — И эта кровать, все эти… аппараты.       И, по-видимому, вид ее парализованного сына тоже расстраивал. Александр поторопил ее и бросил на Конрада такой взгляд, будто не верил в случившееся, будто это Конрад во всем виноват, будто он намеренно бросился под машину. Никто не верил, что машина целенаправленно пыталась сбить его, что Конрад видел, как она ехала по дороге, а затем залетела на тротуар как раз перед тем, как сбить его. По иронии судьбы, ему не удалось никого убедить, ведь, работая адвокатом, Конрад целыми днями пытался убедить людей, что его клиенты говорят правду, даже если он считал их виновными. Пока они помалкивали и не признавались, что выдумали всю эту хрень, Конрад выполнял свою работу, чтобы в итоге отделаться от них.       Собственные заявления о том, что его намеренно сбила черная машина, восприняли как бессвязный бред, и, хотя Конрад не прекращал давить на копов, чтобы те шевелили задницами, продолжая расследование, он ничего не сказал своим родителям. Мать только больше взбесится, и Конрад сомневался, что отец ему поверит. Мать навестила его всего трижды, а отец появлялся через день, что одновременно удивляло и раздражало.       С виду отец Конрада был гораздо менее грозным, чем мать. Мужчина был тихим и скромным, всегда получал желаемое, но совсем другими средствами, отличными от его бывшей жены. Было что-то такое в поведении отца и культурном тоне его голоса, что внушало как почтение, так и потребность угождать тем, с кем он сталкивался. Конраду тоже, пока они не поссорились пятнадцать лет назад. Он вообще не ожидал увидеть отца, даже несмотря на аварию. Конрад как-то проснулся и увидел его сидящим у койки с Робинзоном Крузо в руках.       Конрад не сказал ни слова, да и зачем: их отношения никак не изменятся даже после того, что с ним случилось. Но отец продолжал возвращаться. Медперсонал проигнорировал просьбы Конрада не пускать его, и в итоге Конрад сдался. Каждый раз, когда отец приходил, Конрад был полон решимости держать рот на замке, но вина и последующее раздражение от чувства этой вины — с хуя ли он вообще должен чувствовать себя виноватым? — были равносильны хреновому сну в течение предстоящей ночи. В конце концов, ему удалось односложно отвечать на вопросы отца, и казалось, отношения слегка оттаяли.       Полицейские навещали его ещё реже, чем мать. Они нашли угнанный автомобиль сгоревшим возле многоквартирного дома в Дептфорде и пришли к выводу, что это безрассудные увеселительные покатушки подростков. Конрад попросил Сева, своего старшего сотрудника по сбору улик, аккуратненько навести справки. Кто-то должен был заметить эту машину или видеть, как он бегает. Тут должно быть нечто большее, чем обнаружила полиция.       Конрад знал, что многим не нравился, но его смущало то, что всё-таки кому-то он не нравился уж настолько сильно. Он привлек этого кого-то к суду и посадил? Или неудачно защищал кого-то, кого отправили в тюрьму? Конрад всегда предупреждал клиента, если чувствовал, что всё идёт под откос. Он не припоминал, чтобы кто-то угрожал ему убийством. Это друг или родственник клиента, или копы всё-таки правы, а он ошибается? Пока он не знал наверняка, то никак не мог чувствовать себя в безопасности. Но, несмотря на то что он амебой провалялся в больнице несколько недель, никто не пришел, чтобы закончить то, что начал.       Сев не нашел ничего, что указало бы, что это было что-то серьезнее неумелого вождения, невнимательности и неудачи самого Конрада. Парень был дотошным в своем деле, и Конрад понимал, что должен смириться с этим как с несчастным случаем, но какая-то часть его не могла этого принять. Его совершенно не позабавило предположение Сева о том, что водителя буквально ослепила задница Конрада в его лайкровых шортах. Он не надевал блядскую лайкру на пробежки. И просто так тоже не носил. И потом, машина сбила его не со спины.       Угнанный «БМВ» увели от дома бухгалтера в Хэме. Этот человек не имел никаких связей с Конрадом, в этом Сев был уверен. Транспортное средство несколько раз попало на камеры видеонаблюдения по направлению в Лондон, но четкого изображения водителя добиться не удалось, только темное пятно на месте лица под черной шляпой. До момента, где Конрада сбили — чего не было в кадре, — машина ехала по всем правилам и в пределах допустимой скорости. Так зачем набирать обороты и сворачивать с дороги, если только водитель не хотел его сбить? Это мог быть какой-нибудь псих, который пытался заработать авторитет уличной банды. Конрад бегал по одному и тому же маршруту каждое утро. Кто-то наблюдал за ним? Он пытался отпустить ситуацию, принять то, что ему рассказали копы и подтвердил Сев, но в животе все жгутом скручивалось, и это чувство не прекращалось.       Хотя медперсонал пускал в палату родителей, они хотя бы отказали его друзьям и коллегам, за что Конрад был безумно благодарен. Стопка открыток с пожеланиями скорейшего выздоровления на прикроватной тумбочке доказывала, что он не вызывал всеобщей ненависти, однако, он попросил медсестер отдать присланные ему цветы пациентам, которые действительно будут им рады. Он написал и поблагодарил всех, кто прислал ему открытки или цветы. Ему и так было чем себя изводить.       Тот посетитель, на появление которого он надеялся, но которого не хотел видеть, занимал мысли больше, чем это было положено. Но когда он, наконец, пробрался в палату, то Конрад на мгновение подумал, что у него галлюцинации. Перед ним стоял Малачи, любовь всей его жизни, в белом халате и с игрушечным стетоскопом на шее. Это почти заставило Конрада улыбнуться, прежде чем он вспомнил, что Малачи больше ему не принадлежит, что кто-то другой смеется над его шутками, кормит его, трахает его. Они были вместе целых семь лет, дольше, чем многие в браке живут. Конраду было до сих пор больно от отказа Малачи.       Когда Малачи подошел к койке, Конрад отвернулся и устремил взгляд в сторону, потому что ему было больно и без помощи Малачи, даже если он этого не осознавал.       — Съебись отсюда, — сказал Конрад.       — Посмотри на меня и скажи мне это в глаза.       Прошло немало времени, прежде чем Конрад смог взглянуть на него. Он хотел попросить Малачи обнять его, но не мог. «Не мой»       Теперь он принадлежал Харперу. Эта мысль пронзила как кинжал, и Конрад сразу же перешел от угрюмости к ярости.       — Как ты вообще сюда попал? Этот стетоскоп и ребенка бы не обманул.       — Сказал, что я твой сын.       Конрад застонал, и гнев растаял, словно снег.       — Я что, выгляжу таким старым?       Малачи нащупал его руку и сжал в своей.       — Так ты пульс не прощупаешь, — сказал Конрад. Малачи моргнул:       — Чему я всегда тебя учил? Посмотри направо, потом налево, потом снова направо, и, если дорога свободна, только тогда переходи. Даже детки это понимают.       — Ох ты черт возьми. Я смотрел налево, потом направо, потом опять налево.       Малачи сдавленно рассмеялся:       — Тебе надо было найти старушку, которая помогла бы тебе перейти. Или цыпленка. Они всегда перебегают дороги.       Когда Малачи переплелся с ним пальцами так сильно, что стало больно, Конрад сдержал вздох, потому что не хотел, чтобы тот отпускал его. Так не терпелось сказать, что он не уверен в несчастном случае, но Конрад знал, как Малачи отреагирует. Он поверит ему, уйдет и ночами спать не будет, пытаясь выяснить, кто виноват, а в конечном итоге попадет в беду.       — Если тебе нужен уход… — начал Малачи.       — Я не буду тебя просить. Тебя тошнит от всего, что хоть отдаленно связанно с мерзостью. Ты даже тост сделать не можешь, чтобы ничего не спалить.       — Я серьезно.       — Я знаю, что серьезно. И это все равно не сработает, разве нет? Не уверен, что Харпер это одобрит.       — Харпер должен тебе. Он велел мне передать, чтобы ты переехал и остался с нами. Сколько захочешь. Правда, честное слово, так и сказал.       В глазах Малачи блестели слезы, а у Конрада в горле комок встал.       — Окажи мне услугу? — спросил Конрад.       — Что угодно. Хотя нет, ни что угодно, потому что ты попросишь о какой-нибудь глупости, так что нет, я не буду этого делать, не могу, и не проси. Ты скоро встанешь на ноги, — Малачи застонал. — Черт, может, ты просто попить хотел или что-то еще в этом духе, да? Ты же не собирался просить, чтобы я отключал тебя от аппаратов, хотя ты же ни к чему не подключен. Не как раньше. Господи, вырви мне язык, сейчас же.       Комок уже стал достаточно большим, чтобы задушить. «Не как раньше?»       Значит, Малачи приходил, когда Конрад валялся без сознания? Неужели в этом месте не было никого, кто сделал бы то, что он сказал?       — Не дуйся, — сказал Малачи. — Ты тоже пробрался ко мне, когда я был в больнице.       — Я случайно оказался в том районе.       Малачи хмыкнул:       — Лжец.       Конрад скривился. Когда он узнал, что Малачи был ранен во время пожара, отчаянное желание добраться до Лидса как можно скорее воспламенилось прямо в суде, и он уничтожил сторону обвинения в яростной атаке, которая удивила даже его самого. А потом нанял частный самолет, чтобы добраться до аэропорта Лидс-Брэдфорд.       При виде лежащего неподвижно Малачи, с торчащей изо рта трубкой, после отравления дымом, сердце сжалось так, как никогда раньше. Конрад всегда думал, что этот конкретный орган представляет собой кусок уродливого камня с парочкой нужных вен, которые иногда светятся при правильном освещении, и тут обнаружил, что это не так. Это оказался хрупкий кристалл, который было очень легко разбить. У койки Малачи Конрад увидел сгорбившегося на стуле мужчину. Он закрыл глаза, положив голову рядом с рукой Малачи. «Харпер»       Харпер был хорош собой: темные волосы, щетина на скулах. Он провел десять лет в тюрьме за преступление, которого не совершал, спокойно продолжал настаивать на своей невиновности и каким-то образом забрал то единственное, чего хотел Конрад.       — Больше не будешь со мной разговаривать? — спросил Малачи.       — Нет.       Это бы его не заткнуло.       — Это был несчастный случай? — спросил Малачи — Ты. Машина?       — Нет, я намеренно встал на пути, чтобы проверить, сможет ли машина вовремя затормозить, — Малачи нахмурился, и Конрад вздохнул. — Я просто оказался не в том месте, не в то время.       — Я хочу, чтобы ты поправился, — Малачи погладил его по руке большим пальцем.       — А я хочу, чтобы ты ушел и не возвращался.       Малачи осунулся, но затем снова выпрямился:       — Ты больше не отвечаешь за меня.       У Конрада сердце подпрыгнуло.       — Я не хочу, чтобы ты видел…       «… меня таким».       Малачи открыл было рот, но потом закрыл его и кивнул. И отпустил руку Конрада.       — Спасибо, что пришел, — голос Конрада оставался ровным, что удивляло, учитывая, что сердце колотилось достаточно громко, чтобы даже Малачи мог услышать.       Когда Малачи подошел к двери, то развернулся и посмотрел на него.       — Выздоравливай скорее, ладно? И не просто пытайся. А сделай.       — Когда я говорил то же самое тебе, это никогда не работало.       Малачи усмехнулся.       — Да ну? Зачем самому что-то делать, если я знал, что ты сделаешь все за меня? — он перестал улыбаться. — Но ты должен сделать это сам, приятель. Ты сможешь. Я знаю, что сможешь. Только не сдавайся, иначе я вернусь и заставлю тебя жить с нами. Это должно быть достаточной угрозой.       — Я прямо уже чувствую желание встать с кровати и прогуляться.       На самом деле он этого не чувствовал.       Малачи прислонился к двери.       — Я все еще люблю тебя, ты же знаешь, да?       Конрад напрягся:       — Не стоит говорить этого в присутствии Харпера.       — Он знает. У нас с тобой не все ладилось, но не все так плохо. Тебе нужен кто-то непохожий на меня, кто-то, кем ты не сможешь командовать, кто сможет противостоять тебе, может, даже командовать тобой, заставить тебя… открыться. С кем ты сможешь шутить и смеяться. Не я — кого ты постоянно делал центром вселенной. Ты далеко не такой серьезный, как позволяешь думать другим.       Дверь захлопнулась, когда Малачи ушел. Конрад слушал, как он уходит по коридору, и старался не окликнуть обратно.       Когда он думал о том, что между ними пошло не так, то признавал, что во многом был виноват сам. Когда они встретились, Малачи был совсем мальчишкой, и Конрад не хотел, чтобы он менялся. И все же, даже когда он говорил себе, что его все устраивает, часть его хотела большего. Он чувствовал растущее отчаяние сделать Малачи счастливым, заставить его остаться. Чем больше это отчаяние росло, тем дальше он отталкивал от себя Малачи.       Величайший дар, что Малачи смог ему дать, — это то, что он нуждался в нем, и Конрад не смог смириться с тем, что со временем это закончилось. В тот день, когда Малачи уехал, мир Конрада рухнул. Он знал, что слишком властный, слишком манипулятивный, слишком холодный. За семь лет, что они были вместе, Конрад так и не открыл свое сердце, оставаясь в том образе, который принял много лет назад. Он настолько увяз в нем, что не мог быть самим собой, потому что больше не знал, кто он такой. Он прятался за играми, в которые заставлял играть и Малачи.       Как долго его не терзали воспоминания о нем? Как будто внутри было какое-то животное, которое продолжало царапать и кусать, но в то же время целовать и успокаивать. Он хотел, чтобы это закончилось. И в то же время не хотел.       Вплоть до того момента, как Малачи съехал, Конрад считал, что просто не может чего-то не знать о нем. Не только каждую ямку и изгиб тела, где ему нравилось и не нравилось, когда к нему прикасались, но и каждый поворот и крутой склон в жизни Малачи, что были до опизденения тяжелыми и мало чем отличались от жизни некоторых клиентов Конрада. Малачи легко мог пойти по ложному пути, но Конрад повел его по дороге, которую сам и проложил.       Он заранее ясно дал понять, чего хочет, в какие игры ему нравится играть, и думал, что Малачи тоже этого хотел. Только позже Конрад задумался, так ли это было на самом деле, как он когда-то считал. Конрад отказывался признать, что Малачи всегда притворялся. И все же сомнения были. Хотя сейчас это уже не имело значения. Той комнаты не было. Ну, не самой комнаты, а ее содержимого.       Когда Малачи ушел, Конрад свалил проекторы и другое оборудование в кучу и разбил молотком, пока осколки не разлетелись по сторонам, а он слишком устал, чтобы сделать что-то еще. Он заметил сломанные часы, но не узнал их и предположил, что это часы Харпера, а еще знак для него — время Конрада с Малачи, наконец, подошло к концу. Только тогда он упал на колени и, наконец, позволил себе скорбеть по потерянной любви.       Они не делали всей этой хуеты, когда играли свои роли, но большая часть этого была с Конрадом, когда он примерял на себя образ викинга, вампира, работорговца, пирата, юриста — список можно было продолжать бесконечно, а вот Малачи всегда был жертвой. Его роль никогда не менялась. Конрад практически ничего не рассказывал ему о своей семье или детстве, но Малачи и не настаивал. Порой Конрада нужно было подтолкнуть. «Сделай это»       Именно это Конрад говорил каждый раз, когда Малачи стонал о том, чего хочет. «Сделай это»       Он уставился на свои никчемные ноги. «Двигайтесь. Двигайтесь, черт вас дери»       Может, ему нужно сказать это вслух, потому что ноги, очевидно, не слушались мозга.       — Двигайтесь, — пробормотал он сквозь стиснутые зубы. — Двигайтесь, твою мать. Дайте хоть какую-то надежду, хоть что-нибудь.       Простынь шевельнулась в районе пальцев, и Конрад подавился вздохом. «Я сделал это или показалось?»       Он сжал кулаки и представил, как шевелит пальцами, и простынь снова шевельнулась.       — Ну нихуя ж себе, — выдохнул он.