suspirium

здесь и сейчас, смерть молчит за стеной

вот и настала последняя ночь наших жизней

эти старые песни и смех с наших уст это мы с тобой приветствуем смерть

воспоминание первое

Город похож на гигантский корабль-призрак. И в тоже время он такой крошечный, будто спичечный коробок, набитый людьми. Грязная, обугленная табакерка, забытая кем-то, кто покидал полуразрушенный дом в страшной спешке. Или старая одноглазая кукла с оторвавшимся от платья рукавом, сидящая где-то на чердаке, окруженная пылью, старостью и временем. Какой бы ни была она раньше, какой бы блестящей ни была её история, она все равно оказалась на чердаке среди кучи прочего хлама. И с городом-гигантом, спрятанном в спичечном коробке, произошло тоже самое. У него была богатая история, но он напоминал хлам — вернее, был этим хламом, частью огромной помойки, в которой человечество прожигало свою жизнь вместе с верой в лучшие времена, которые давно прошли и вряд ли когда ещё наступят. Сизовато-серый дым — маленькое скопление грязной субстанции перед лицом, почти неразличимое в пропитанном гарью воздухе. Аки выдыхает, смакуя оседающую на стенки горла горечь. Посещает любимое им чувство проникновения в него чего-то терпкого и ядовитого, заполняющего зияющую дыру в лёгких. Самый медленный, самый милосердный и одновременно безжалостный наркотик. Ангел сидит рядом, поджав ноги по-турецки, подпирая лицо рукой. Он вряд ли думает о чем-то сейчас, судя по отсутствующему выражению лица — по крайней мере, Аки уверен в том, что большую часть времени его голова совершенно пуста. Никаких лишних, разрушающих мыслей. Весь он, целиком и полностью, к слову, тоже кажется ему какой-то мелочью, но дорогой. Что-то вроде старой броши, доставшейся в наследство от какой-то тетушки, или любимой тряпки, которую почему-то все не хочешь выбрасывать. Что-то такое маленькое, незначительное, но такое… естественное и родное. Даже помойка — мир, в котором они жили, — не была ему так дорога. Аки переводит задумчивый взгляд на Ангела. Что сидел рядом, поджав ноги по-турецки; близкая сердцу мелочь. Разумеется, это был тот же Ангел, что был рядом минуту назад… но ему вдруг показалось, что что-то странное всего на секунду шевельнулось в груди при взгляде на него, пока он был занят своими мыслями. Дым касался маленького бледного лица, путался в красновато-розовых прядях, проходил сквозь него, пропитывая черный пиджак едким запахом, наполняя. Наполняя. Аки усмехается. Почему-то вспоминается Химено, её кривая улыбка и черные, как смоль, волосы. Они смотрелись более опрятно, чем шевелюра напарника. Ангел поворачивается, и неестественно чужой, но все же инородный в их с ним маленьком пространстве, образ, лопается, будто мыльный пузырь. Глаза его пустые такие же, но всегда — никогда — не до конца. Он явно намеревается нарушить комфортную мужчине тишину, приоткрывая рот, и Аки наклоняется близко так, чтобы сбить с толку, выдыхая в его сторону дым. — Есть другие способы закрыть мне рот? — все же говорит он, не собираясь идти навстречу, и машет рукой перед лицом, прогоняя сизую грязь. Аки все также молча хватает его за галстук и притягивает к себе, с каким-то мазохистким удовольствием замечая, как Ангел с недовольным выражением отодвигает лицо, не желая оставлять между ними это опасно маленькое расстояние. Он вновь набирает полные легкие дыма, и демон закатывает глаза, послушно размыкая губы. Кашляет, поднеся кулак ко рту, немного хмурится, но не произносит ни слова. Они молчат ещё какое-то время, и Аки кажется, что напарник спит, спрятав лицо в коленях. Ветер треплет непослушные волосы, играя с красными прядями. В голове пустота, словно разум — выкуренная сигарета. Приближение смерти ещё никогда не казалось таким неумолимым, хотя он по-прежнему не имел понятия, что произойдет. Ничего не знал, кроме ощущения надвигающегося конца. Теперь почему-то все безрассудные порывы мести, приложенные к ним титанические усилия, все принятые жертвы показались убийственно абсурдными. Сердце стискивает в груди до отчаянного беспощадно. Забавно думать, что все поставленные жизненные цели — ложные. А истина была где-то рядом все это время. Неуловимая, блеклая, почти не различимая среди тонны фальшивых, но такая очевидная. И безумно простая. Истина была где-то рядом, нет, она до сих пор здесь, он к ней как никогда близок и как всегда далек. Аки смотрит на собственную ладонь, словно видит её впервые. Бледную кожу пересекают переплетения линий. Умирать теперь почему-то совсем не хочется. Смерть почему-то вновь обретает для него значение, и молчать вдруг становится страшно, словно он испугался замурованного смертью рта. Теперь хочется говорить громко и не по делу, много и ни о чем. Он снова смотрит на прикорнувшего рядом напарника. — Ангел, — глухо зовет он, и собственный голос кажется ему чужим. Тот медленно поворачивает голову. Он выглядит сейчас в высшей степени мирно, спокойно и невинно. — Да? — Почему ты хочешь умереть? — Не знаю, — подумав, отвечает он и вдруг тихо и коротко улыбается, — просто я очень устал. — Но демоны не умирают. Ты же сам говорил, — Аки поджигает кончик последней сигареты из пачки. Ему становится немного легче от знакомого голоса. — Ты жертва бесконечного цикла перерождения. — Может, я сказал тебе не всё? — наконец почти кроткая улыбка, растягивающая губы, превращается в лукавую. — Дай мне тоже… Хочу, — он встрепенулся при виде затягивающегося мужчины, только что отбросившего пустую пачку. — Нет, — Аки безучастно показывает ему средний палец. — Ты специально ждал, когда останется последняя. — Может быть. Ангел придвигается к нему почти вплотную, заглядывая в посеревшее от уныния лицо. — Ты прямо как дым, — тихо говорит он, аккуратно вынимая сигарету из его рта и поднося к своим губам. — Горький? — Исчезаешь, — некоторое время уходит на то, чтобы докурить чужую сигарету, и Аки не возражает, наблюдая за расслабленными мышцами маленького лица, за дрожью губ и движением век. Ангел так близко. Почему они все, несмотря на его старания, оказываются так близко? Кто и когда им это позволил? Неужели он сам? — Справедливо, — произносит он, поправляя мягкие рыжие волосы, и задерживает взгляд на руке, что облачена в перчатку. — И не пугает… вероятность принять смерть быстро и без предупреждения? — Иногда — да. Если думать о том, что потеряю что-то важное в этой вечности. — Если обрел это совсем недавно? — Давно, а ценность и соответственно значимость осознал слишком поздно. Аки вздрагивает. Ангел смотрит на него слишком проницательным взглядом, словно все понимает. Это отталкивает, это раздражает, от этого хочется отмахнуться, это хочется схватить и встряхнуть и ещё попросить заткнуться. — А другое иногда? — вместо всего спрашивает Аки, сглатывая. Ангел внезапно напрягается, отстраняясь и осматриваясь. Его руки беспомощно скользят по его, осторожно сжимая черную ткань, и замирают. Не дрожат, держат железной хваткой. В горле ком от его прикосновений этих с каждым разом становящихся все более частыми и отчаянными. Ему всегда было интересно, какая на ощупь его кожа. Тот момент, когда он крепко обхватил его ладонь, спасая от неминуемой гибели, не дал ему полного представления, лишь заинтриговал. Однако все это не отменяло того факта, что он… «Демон, — мечется по уголкам сознания, — он…» — Демон, — вдруг объявляет Ангел, возвращает задумчивый взгляд прохладных глаз на напарника и кусает губы. — Здесь. Какая жалость… Я надеялся, сегодня работать не придется.

воспоминание второе

Он смотрит на острые лопатки и массивные заляпанные кровью крылья. Ангел осторожно пробует ногой воду, хотя знает, что в этом не было особого смысла — он всегда умудрялся добиться идеальной температуры. Во-первых, опыт. Иногда на Пауэр нападало приятное настроение, и она просила набрать ей ванну, но эти случаи были так редки, что у него не хватало духу рассказать кому-нибудь об её слабости. Раньше он часто набирал ванну для Химено. Она могла сидеть там ни один час, вода становилась уже холодной, противной, но её это никогда не останавливало. Она много думала. Либо не думала ни о чем, а Аки спал в гостиной перед телевизором в тщетных попытках её дождаться. После неё ванная комната воняла куревом и женским дезодорантом — что-то пресное, но легкое и привычное в своём понимании. Ангел был в этой ванне всего пару раз, не считая сегодняшнего, и оба эти раза почти не оставил за собой никаких ароматов. Не только ароматов — даже следов. Химено могла забыть сигареты в пепельнице, свою одежду, и она часто бросала здесь свою зубную щетку. Химено будто знала, что вернется. Ангел же исчезал без следа, словно наоборот боялся, что оставит о себе напоминание, что станет частью этого места. Что станет частью жизни Аки Хаякавы. Но он не раз пользовался его одеколоном. Определенно. Он был уверен, потому что сам видел. Получается, он вместо всего стремился унести что-то с собой. — Солидно, — протянул тогда демон, разглядывая флакон. Аки, оставшийся нежиться в теплой воде, с зажатой между зубами сигаретой, простетующе замахал рукой, промычав что-то нечленораздельное. — Просишь использовать? Ты… неожиданно романтик. — Демон подмигнул ему, прежде чем нанести аромат на своё тело. Теперь он впитается в кожу. Ангел будет пахнуть им какое-то время. Внизу живота туго закручиваются спирали, и он как-то вымученно вздохнул. — Терпеть не могу этот запах, — пожал плечами Аки, смирившись с очередным вторжением в его частную собственность. — Чей-то, должно быть, подарок. — А мне нравится, — с загадочной улыбкой пробормотал Ангел, убирая флакон. — У меня возникло фантомное ощущение, что злой и противный Аки Хаякава спрятался прямо под моей кожей. Аки поперхнулся дымом. Демон, к слову, совсем не стеснялся своей наготы, ничуть, и долгий, всегда невольно будто оценивающий взгляд напарника его не смущал, только забавлял. Его довольно костлявое, маленькое тело мужчина бы точно не назвал привлекательным. Острые колени, торчащие ребра, бледная, фарфоровая кожа… Изумительные крылья. Аки иногда боялся, что демон спросит что-то в духе: «Нравится то, что ты видишь?» Дешёвая пошлость. Сейчас он ловит себя на том, что снова боится этого вопроса. — Как всегда на высоте. Я не против умереть в этой воде, — вполне счастливо выдает Ангел, наконец опускаясь и устраиваясь поудобнее. — Ты идешь? Чем были их молчаливые посиделки в ванной? Чем была оставленная ею зубная щетка в его стаканчике? Чем был запах его одеколона, прикоснувшийся к чужой бледной коже? — Ты много думаешь, Аки, — подобрав к груди колени, Ангел опускает на них голову и смотрит на него: внимательно, будто изучающе. — Иногда что-то просто происходит… Или ты все ещё думаешь о ней? Хаякава усмехается, отрываясь от стиральной машины, чтобы снять с себя остатки одежды и опуститься рядом. — Я думал о тебе. Должен признать, это приятнее, чем мысли о смерти. Ангел будто вздрагивает — его крылья трогательно трепещут, он как будто смущённо прячет лицо в коленях, и почему-то именно этот жест заставляет мужчину почувствовать отвратительный укол жалости к самому себе. Он не хотел, чтобы ему сопереживали, и точно не думал, что на это способен демон, но похоже, они оба… не оправдали ожиданий друг друга. Судя по тому, как Ангел стремился исчезнуть и по тому, каким сам Аки становился в последнее время. — Думал обо мне… — вдруг тихо говорит Ангел, разочарованно выдыхая. Он отнимает лицо от коленей, чтобы произнести это, и теперь переводит взгляд на раздевающегося напарника. — Ты красивый… Или я говорил уже?.. Не один раз. Но вопрос звучит больше риторически, и мужчина оставляет комплимент без внимания, не желая признавать впечатление, которое он на него произвёл. Ангел двигается к краю ванны, освобождая побольше места для Аки, который садится поперек, расплескивая воду. Некоторое время они расслабляются в тишине, сопровождающей лишь звуками размеренного дыхания. Аки дышит глубоко и ровно, закрывая глаза, позволяя теплу воды подхватить его уставшее тело в нежные объятия. Ангел дышит в ничтожных сантиметрах от него, свернувшись в комок и как будто задремавши, привалившись головой к холодной плитке, и мужчине кажется, будто что-то кровожадное вот-вот раскроет клетку его ребер так широко, что вырвет сердце за то, что он предает самого себя. В иррациональном желании прикоснуться… Прижать к себе, как можно ближе, и защитить. Что-то нехорошее вдруг чешется где-то под кожей, в недосягаемой зоне. Он смотрит вперёд, задерживая взгляд на наливающейся на аэраторе капле, готовой вот-вот рухнуть и разбиться вдребезги. Вода методично собирается по краям отверстия, и так, капля за каплей… Разрушающий тишину звук. Четкий и мелодичный, словно отсчитывающий часы. Ему всю жизнь приходится… подавлять что-то внутри и отсчитывать? Отсчитывать часы до неминуемой… Или долгожданной близости. Он так бесконечно одинок, с тех самых пор… Гибели.

Когда манящая близость прямо под боком.

Мести. Один, два, три… Перед глазами вдруг возникает смутное воспоминание — размытые очертания могил и кружащий в воздухе вихрь снега. Кажется, он любил играть в снежки. Или это был не он, а кто-то другой? Четыре, пять… Когда-то давно он играл в снежки. Играл в снежки со своим братом, и тот широко улыбался, заливисто хохотал и всячески дразнил его, зачерпывая в ладони целые пригоршни снега. Аки, кажется, обернулся тогда, услышав странный, гудящий звук. Он был неприятным, настойчивым и нарастал в ушах, и он хотел повернуться, чтобы крикнуть брату, чтобы тот отстал. Гул раздражал, от него зудело под кожей, вот так же, как сейчас, неясное, что-то, от чего нельзя было избавиться, для чего нельзя было дотянуться. И он медленно повернулся, с едкой досадой в груди. Сейчас он его достанет! Шесть, семь, восемь… Не достал — зато получил большой комок снега прямо в лицо. Холод обжёг. Девять, десять… — Эй, Аки! Ну, давай поиграем! Давай! Эй, почему ты плачешь?.. — доносится голос из глубины. Всю жизнь он играет и плачет. — Эй, Аки, — слышится более ясный, более отчетливый голос. Более настоящий и будто осязаемый. Хаякава вздрагивает, передернув плечами, фокусирует взгляд. — Я чуть не уснул. Сделай что-нибудь с этим. — А сколько мы так уже сидим? — морщится Аки, потирая затекшую ногу, перекинутую через бортик ванной. Ему вдруг кажется, что он сам заснул, убаюканный молчанием Ангела, злополучной каплей и собственными образами, заплясавшими перед глазами, словно черти в диком танце. — Минут десять? — в голосе Ангела слышится нотка удивления. Вода все такая же теплая. — Уснул, наверное. — У тебя… — Ангел вдруг тянется к нему, замирая у негласно установленной ими черты, — глаза влажные… Умойся, если не хочешь, чтобы я задавал вопросы насчет этого. — Влажные? — мужчина с легким удивлением касается мокрых ресниц, — нет. Лучше молчи. Всю жизнь плачет и играет. Он поворачивает ладонь ребром, собирая крохотные, ничего не значащие слезинки. Ангел отводит взгляд и начинает без особого энтузиазма дурачиться, баламутя воду взмахами своей прозрачной руки. Аки зачерпывает побольше воды, сложив ладони лодочкой, и умывает лицо в попытке освежиться и скрыть странные следы проявления чего-то неизвестного. Чем бы оно ни было, он больше не позволит ему взять над ним контроль. — Снова спрятался за своим фасадом холодного и непробиваемого? — подначивает Ангел, которому, наверное, стало скучно. В ответ Хаякава только брызгает в него водой и просит подать сигареты. Ангел смахивает прилипшие ко лбу, потемневшие от воды пряди, заправляет за уши, и смотрит с лёгким недовольством: — Сколько тебе лет, Великий и Беспощадный Охотник на демонов? — Я не люблю, когда ты лезешь ко мне в душу. — Никто не любит, когда наружу вытаскивают что-то сокровенное, ты не особенный, — Ангел потягивается, мило жмурится так и поднимается, чтобы достать с полки сигареты. — Что, если я скажу, что я уже там? — говорит он с улыбкой в голосе и кидает упаковку. Аки ловко цепляет ее пальцами, тут же выбивая тонкую и длинную из пачки, и смеряет его прохладным взглядом. — Где — там? — он закуривает, едва поменяв положение и опустив согнутые ноги в теплую воду. Теперь очередь Ангела подпирать своими холодный бортик. — В твоей душе, — демон обнимает себя за плечи, будто согреть пытается, и Аки ловит себя на том, что проверяет рукой температуру воды — может, она все же остыла, а он и не заметил? — Скажу, что нечего тебе там делать, — пожимает плечами мужчина, помещает сигарету между зубами и набирает ковш горячей воды, чтобы он полил себя как следует. Ангел смотрит на мужчину теперь с примесью чего-то теплого и нежного. Аки не знает, что это. — Ты сам меня пустил, — спокойно замечает он и смотрит выжидающе. Уголки губ Хаякавы слабо дергаются в ответ на дерзкое наблюдение. Он неспешно делает глубокую затяжку, прежде чем ответить: — Если тебе угодно так думать… Ангел, в несвойственной ему порывистости, брызгает в него водой, и Аки роняет окурок прямо в воду, громко чертыхнувшись. Пока он пытается собрать ладонью разлетающиеся по воде ошметки, демон умудряется нацепить на себя перчатки и схватить его за руку, и это много чем могло ему обернуться, даже той самой долгожданной смертью, но все, что делает Аки, это слабо дергает рукой, выгибая бровь. — А как тебе угодно думать? — почти шепчет Ангел, почти яростно поглаживая пальцами его запястье. — Что ты не хочешь этого. — Ты и сам не хочешь, — резонно замечает напарник, усаживаясь удобнее, и в погоне за такими необходимыми прикосновениями с тихим разочарованным выдохом проводит пальцами по его плечу, растирая влагу. — Я такой, какой я есть. И по-прежнему жизнь полевой мыши предпочту городской. Не люблю риск и не люблю работать. Люблю тишину и чтобы… Аки закусывает губу, по его коже пробегают шкодливые мурашки от настойчивых прикосновений. — Чтобы тебе мороженое покупали. — Мне нравится, когда ты делаешь какие-то вещи за меня, — признается демон, и сложенные крылья вздрагивают за спиной. — Странно… Я привык к одиночеству, а к тебе стремлюсь почти с отчаянием. Если бы не моя сила… Я ведь хочу тебя касаться. Иногда — довольно часто — Ангел вел себя вот так открыто, не скрывая, как хочет его, и он выглядел так уязвимо, так потерянно, будто действительно хотел за него удержаться, за человека, что одной ногой уже в могиле, яме, которую вырыл себе сам. И он стал таким после того, как Хаякава спас его от желанной смерти в объятиях смерча, определенно. Аки тогда прижал его к себе, коснулся — в общем, сделал много глупостей, таких, которых сам от себя не ожидал, и это было откровением для них двоих. Он крепко зажмурился, песок, камни, ошметки человеческих внутренностей летели в его лицо, и, все поддающийся какому-то безрассудному порыву, Аки вжался лицом в худое плечо, крепче перехватывая тело напарника, и почувствовал, как оно хрупко, так же хрупко, как любое человеческое, и жизнь Ангела также висела на волоске, как и его. В этом было что-то сбивающее с ног, такое неприятное открытие, едва не пошатнувшее его моральные принципы. Ангел убирает мокрые пряди с его лица, задерживает взгляд на губах, зачем-то трет нежно большими пальцами скулы, всецело поглощённый этим процессом одаривания ласками, и Хаякава позволяет, просто позволяет. — Это жестоко, — тихо произносит Ангел, прижимая ладонь к его губам и приближаясь, чтобы поцеловать. Его ресницы дрожат, и даже всегда ровное, невозмутимое дыхание сбивается. — Так жестоко. — Жестоко, — поддается моменту мужчина и закрывает глаза. Ему чудятся слезы в шелесте голоса демона, и конечности сковывает мелкая дрожь. Внезапно раздается яростный стук в дверь, Ангел вздрагивает, тут же отстраняясь, и Аки закатывает глаза, услышав вопль Денджи: — Сколько можно там торчать? Я хочу помыться! Сейчас его как никогда сильно хочется прибить. Какой-то момент упущен. Он выбирается из ванной, повязав полотенце вокруг бедер, и идет к двери, напоследок обернувшись и бросив: — Ему просто нужно увидеть здесь тебя, чтобы заткнуться. — Они же с тебя потом не слезут, — усмехается Ангел, закидывая ногу на ногу. Аки пожимает плечами. Все это уже давно стало привычным, напоминающим то самое заветное слово, которое он не хотел произносить вслух и которое обозначало то, что много лет назад у него отняли. Аки открывает дверь, и Денджи с каким-то злорадством потирает руки, заглядывая через плечо и готовясь произнести какую-нибудь очередную беспардонную пакость. — Чувак! — у него челюсть отвисает до самого пола, когда он видит мирно устроившегося в пене Ангела. — Он ничего такой, но… У него даже сисек нет. Разве он не отнимает жизнь одним своим прикосновением? Какого?.. Аки показывает ему средний палец и, прежде чем закрыть дверь, добавляет: — От тебя несет кишками, следовало бы помыться.

воспоминание третье (и последнее)

— Эта задача казалась мне более простой двадцать минут назад, — признает Аки, заканчивая плести первую косу. Он уже не помнил, почему делает это. Не помнил, почему они оказались сидящими вдвоем на футоне в квартире Ангела, почему на его руках снова перчатки и почему Ангел хитро улыбался. — Разве не ты говорил, что заплетать волосы легко, зато они не будут мешаться в бою? — Я все равно прикончу вторую, — пожимает плечами Хаякава, дёргая его за волосы. Ангел возмущённо шипит и через секунду осекается. У Аки появляется твердое убеждение, что они подумали об одном и том же. Как глупо… Глупо все то, чем они занимаются друг с другом. Бессмысленное, пустое. Наивное… Зато Ангел с косичками выглядит просто очаровательно. — С тебя решенный кроссворд, мороженое и уборка на кухне, — загибает пальцы демон, глядя в зеркало. — То, что ты со мной сделал, просто отвратительно. — Ты выглядишь замечательно. — Закройся. Аки тянет его за косички, и Ангел морщится. — Я нашёл те самые рычаги давления, о которых говорила Макима, — Аки шутит, явно шутит, и на губах слабо проступает улыбка, словно блеклый привет солнца, робко выглянувшего из-за свинцовых черных туч. — Все же я подчинил тебя. Демон оборачивается. На его лице застывает странное, нечитаемое выражение. — Я никогда не был против. Разве?. Тогда это все, наверное, он, Аки, со своими бесконечными барьерами. Внешне — холодный, твердый, принципиальный. Внутри… — Тебе серьёзно нравится? — нагло перебивает мысли Ангел, подсаживась опасно близко. — Возможно, — уклончиво отвечает мужчина. Ангел придвигается почти вплотную, опуская голову на плечо, и трётся о него щекой, кажется, жадно вдыхая его запах. — А помоешь мне голову? Аки отстраняет его от себя, чтобы подцепить пальцем подбородок. — Ты наглеешь, Ангел. — А ты против? — Ты слишком близко, — продолжает мужчина, и в голосе его ощущается холодок. Он сжимает пальцы сильнее и немного наклоняется. — Тебе просто скучно, но для меня… это другое. — Для меня тоже, — как будто обиженно бормочет демон и отталкивает его руку, — думаешь, ты все знаешь? Аки пожимает плечами, наблюдая за выражением его лица. Брови скептически приподнимаются, нижняя губа обиженно дёргается — все это занимает лишь секунды, и вот перед ним снова Ангел с привычным отсутствующим выражением лица. Демон внезапно прижимается к его животу, крепко обхватывая тонкими руками торс. — Что с тобой? — Ну, помой голову… Аки? — просит Ангел, целуя его через ткань рубашки. — Нет. — Ну давай! — ещё один поцелуй. Аки вздрагивает. Его губы на животе всегда ощущаются так приятно, и он испытывает такое волнение… — В перчатках… — Это глупо. Мы напарники, а не пожилые супруги. Ангел затихает под его боком, продолжая прижиматься к нему щекой, и Аки испытывает иррациональное чувство сожаления от произнесенных им и теперь так и повиснувших в воздухе слов. — Я… Впрочем, ты такой прилипчивый, что мне проще согласиться. — Я рад. С тебя мороженое. — За что? — За моральный ущерб. Так это у вас, кажется, называется, — Ангел хочет отстраниться, но Аки неожиданно для самого себя удерживает его, опуская руку на спину и дергает за косу. — Тебе правда идет эта прическа. Новое откровение.

здесь и сейчас, смерть молчит за стеной

вот и настала последняя ночь наших жизней

***

— У тебя кошмар. — У меня? Ангел усмехается, подавая ему стакан воды. Аки садится в постели, чувствуя, как его знобит. — Кошмары — это по твоей части, — ему противно от того, что он, кажется, оправдывается перед напарником, который в очередной раз попросил провести с ним ночь.— Обычно… — Все мы чего-то боимся и о чем-то сожалеем, — пожимает плечами Ангел. — Оттого и рождаются кошмары. Помочь? Он протягивает руки. Аки смотрит на них — Ангел оделся в форму, натянул даже перчатки, словно готовый его касаться. Ненасытный. Вот же наглый и ненасытный. Чувствуя себя уязвимым и уязвленным, он хочет упасть перед ним на колени, хочет быть связанным, хочет вырвать его крылья, чтобы сделать таким же, как он, человеком. Лоб покрывается испариной — Ангел прикладывает влажный платок ко лбу. — Да, — произносит мужчина внезапно осипшим голосом, отставляя стакан. — Помочь. Знаешь, я почти не помню ничего, но они кричали… — Они всегда кричат, — шепчет Ангел с понимающим видом. — Ты тоже кричишь. Иди сюда. — А ты молчишь, — замечает Аки, прежде чем неуверенно опустить голову на его колени. Он закрывает глаза. Жуткие видения, размытые кровавые картинки снова маячат перед глазами, норовя вцепиться когтистыми лапами намертво, разорвать на куски, словно тряпичную куклу. И этот страшный, пугающий звук… такой громкий в наступающей тишине. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Сколько ему осталось? Совсем ничего? — Он смеётся надо мной, — признается Аки, вновь открывая глаза. — Демон Будущего. Крылья Ангела вздрагивают за спиной, словно он хотел расправить их, чтобы обнять, но осекся, — это определенно был какой-то знак. — Ты же знаешь, что смеётся тот, кто смеётся последним. — Ангел сжимает его руку и отводит тусклый взгляд в сторону. Ночь предстояла длинной. В тишине комнаты спало время. Аки снились море и чайки.