Нашёл бомжа, не отдам обратно

«Лицам без определённого места жительства за социальной помощью подходить в кабинет 302…»

Как длинно и завуалированно разговаривают эти люди в костюмах — будто пытаются скрыть за официозом слов грязь, отгородиться от неприглядной правды. Антон вяло взглянул на длинную нечёсаную очередь, харкнул на пол и вразвалку вышел из конторы. Антон хорошо знал её, эту правду — она раз в пару дней урчала в животе, раз в неделю светила в лицо полицейским фонариком, раз в месяц — била под дых крепко сжатым кулаком барыги. Он не задумывался особенно, почему он бомж. Обычная история, каких тысячи: девяностые прошлись по их семье катком. Мать сторчалась, батя сел; сначала они с братовьями и сестрой кое-как перебивались, а потом, когда посносили бараки, и район заполонили новостройки, стало туго. Вместо наркоманов асфальт топтали бегуны и турникмены, а собачье говно, которое Антон в детстве взрывал самопальными петардами, теперь выбрасывалось в аккуратные урны. Естественно, в такой обстановке живут только законопослушные члены общества, и естественно, в такие районы чаще ездят менты. Братовья с досадой шипели: «никакого навара»; бабульки-божьи одуванчики, лысеющий средний класс с деловым портфельчиком и амбициозные тамблер-школьницы навели на Варавино скуку и безденежье, и всё бы ничего, если бы весь этот супер-ответственный и дохуя внимательный контингент не совал нос не в свои дела. В конце концов кто-то донёс в опеку на беспризорников-Шастунов, и жизнь круто повернулась — к хипстерам передом, к ним задом. Они сбежали, когда к ним пришла опека с ПДН и ментами. Антону было лет семь, но он хорошо запомнил тот день. Старший брат взял его на спину, и они вылезли через окно; в детдом из всех четверых попала только сестра, потому что глупая была и маленькая — не умела врать и удирать, и ещё всегда есть просила. Прошло несколько лет. Братья вместе не держались — жили первые годы у тётки, такой же алкашки, как и родители; в конце концов разошлись кто куда. Один в Вологду уехал на стройку работать, другой скололся и пропал; младшие бегали по улицам, благо тёткин дом стоял на левом берегу, на самом отшибе на берегу Двины, и никто из соседей не обращал на них особого внимания. По одиночке было незаметнее и лучше — каждый сам о себе пёкся, и никому не обидно, что кто-то не делился. Антон лет в двенадцать тоже ушёл. Антон не жаловался. Жизнь как жизнь, много кто так живёт. Братан его говорил: «Денег и у терпил нет — вон, посмотри, ходят на свои работы и ноют без конца, а ты хотя бы свободен и чё-какую тему хочешь, то и толкаешь». Антон кивал — спорить не хотелось. С ментами он дружил — кому-то стрелял сиги, кому-то просто нравился, так что местные органы правопорядка принимали его за своего и не сгребали при случае. Образ ручного туповатого бомжа работал на ура, и пока за углом скручивали его бестолковых соседей по подвалу, знакомый подполковник делился с ним булочкой и трепал за щёку. В полумраке и сырости проводил он декабрьские вечера: сидел на гвоздяных досках с остальной шпаной, грыз ногти и сплёвывал их на пол, пока грязнобородая братия сотрясала затхлый воздух. В хорошие времена по утрам шёл сбывать траву, потом встречался с дилером, отдавал ему долю и шёл в столовку; набив живот, шатался по улицам до вечера, иногда с кем-то дрался — на Варавино без того не обойтись. Так и проходили его дни; часов в девять он стучался к знакомой бабуле, которая раз в неделю пускала его помыться в обмен на то, что он вскрывал ебучки гопникам, которые пиздили её внука-очкарика. Выйдя от неё, возвращался в подвал, если зима, а если было тепло — искал ночлежку, ложился и засыпал под пьяную разноголосицу и визг милицейских сирен. Сегодня был один из таких дней. Стоял июль со всеми его прелестями — жарой и тополиным пухом, ночами звёздными; только первых поцелуев не было, да Антон и не ждал — не хотелось. Как в песне поётся, никому он не верил и ждал «только снега», когда бичам вроде него станет холодно совокупляться. Видел он, как это всё происходит — кореша девок водили в заброшки, где всем скопом коротали ночи. Антон по мелкости лет закрывал уши, а повзрослел — выскакивал на улицу курить. Слюняво, мерзко и стрёмно. Батя мамку так же трепал. Лёжа в мусорном баке на новом байковом одеяле, которое сегодня отжал за бесценок с лотка, он пытался заснуть, но сон не шёл. Вдалеке грохотали поезда; сигарета тлела в пальцах с самодельными колечками из проволок, и на измазюканный бортик мусорного бака падал свет фонаря, а сверху, пробиваясь сквозь городской свет, улыбками мерцали звёзды. Антон привык спать при свете, к уличному шуму тоже привык, но сейчас ему хотелось подольше поваляться без сна. Сегодня, когда он зашёл к Паше-дилеру, у того по телеку играл фильм. Чувака отшила девка, и он рыдал в туалете, как мелкий хуесос. Антон ебал это всё. Надо оно ему было, чтоб так убиваться потом? — Люди такие тупые, что пиздец. Паша недоверчиво взглянул на него. — Чё? — Хули он сопли на кулак мотает? Было бы из-за чего. Паша усмехнулся и сказал: — Ну, видать, любовь-морковь, — он поджёг косяк и затянулся, затем прищурился и внимательно окинул Антона взглядом. — У тебя не было, что ли? — Да нахер. Антон вышел, позвал Жрачку и смылся. А сейчас он лежал в баке и чувствовал тепло собачьего тела. Жрачка смешно сопела и изредка поскуливала во сне. Наверное, ей виделись сны о собственной конуре с полной миской — так же, как ему снился домик на колёсах. Антон впервые увидел такой у американских туристов ещё в детстве. Они тогда пустили его внутрь и накормили, и его поразило, как же здорово можно там жить! Всё под рукой, всё, что нужно, есть. Мечтал и копил — пусть не ахти какое жильё, но там будет крыша, пол и стены. А ещё кран с водой, и помыться можно будет, и поспать, и Жрачке миску поставить в закутке… Вот поселятся они вдвоём, и никто им больше будет не нужен. Проживут как-нибудь.

***

Проснулся Антон очень внезапно. — Ебать! — матерный возглас заглушили шум работающего движка и какие-то крики сквозь него. Вокруг — темнота; всё двигалось, и его со всех сторон так сминало, что не вздохнуть. Одеяло, на котором он спал, оказалось наверху — казалось, мир перевернулся с ног на голову. Сбоку под коленкой шебуршалось и скулило что-то тёплое. Антон вовремя сообразил, что это Жрачка, и, кое-как высвободив её из-под ноги, подтянул задыхающуюся собаку к себе. Та прохрипелась и залилась сиплым лаем, и вдруг тяжесть спала, и вокруг словно стало посветлее. — Блядь! Блядь! Сука! — Антон разгребал руками мусор и старался выбраться наверх. Воздуха не хватало, и мало того — из рваных пакетов дурно несло гнилью. Для полной картины не хватало только блевануть на бедную псину, которая и так уже обоссала его со страху и отчаянно лаяла. — Стой! — кто-то заорал снаружи. Антон зажмурился — дневной свет слепил глаза; проморгавшись, он увидел, что барахтается в грузовике. Подтянувшись вверх, он вытолкал Жрачку, и та, неуклюже процапав к бортику, перестала лаять и заскулила. — Там собака, вырубай! — донеслось до Антона. Он наконец выполз из груды вонючих пакетов и привстал на коленках — что-то закрывало свет сверху; задрав голову, увидел огромные щипцы с мусорным баком. Так вот кто устроил ему весёлое утречко. Коммунальщики ёбаные. — Ахуеть, ты чё там делаешь, придурок? Выпученные глаза работяг предстали перед испуганным взглядом Антона; один смазливый, похожий на графиню утырок так разинул рот, что сигарета из него выпала, запачкав пеплом форменную оранжевую жилетку. Антон быстро переключил морду лица со страха на королевскую невозмутимость и ловко выпрыгнул из мусоровозки. На боку пожившего грузовика было написано: «УК Майская Горка». Мужики разных возрастов уставились на него, как бараны на новые ворота; один грозился вызвать ментов (как будто его этим испугаешь), другие откровенно угарали. — Пацан, здесь спать нельзя. Чуть не удавили же тебя. Хорошо, пёс твой голос подал… — наперебой крякали они, а графиня всё пялился на него с разинутым ртом. Антон отсалютовал факом ржущим мужикам и, с вызовом глядя ему в глаза, продефилировал мимо. Поравнявшись, он щёлкнул парню по носу и рыгнул прямо в лицо: — Ебучку закрой, графиня. Муха залетит. — Э-э… — тот заморгал, сглотнул, и на худой шее в родинках задёргался кадык. Оранжевая каска сползла на затылок, и взгляду открылся потный лоб с каштановыми прядями у висков. — Ты, это… У тебя проблемы? — он крикнул ему уже в затылок. — У меня сестра в соц. защите работает, если надо чего… Хочешь жвачку? Антон остановился, ощерился и окинул его снисходительным взглядом, пока он неуклюже рылся в кармане. Знавал он этих сестёр из соц.защиты — наверняка затащить в кабалу хочет, чтоб на обязательные работы ебарил и «социализировался», а мусоровозам — премиальные от милиции за ещё одну воцерковлённую заблудшую душу. Пиздобол, каких поискать — по лицу видно, и пальцы как у выродка голубых кровей. Девки, наверное, кипятком ссутся. — Арсюха, ты чё, парня себе нашёл? — оранжевые жилетки улюлюкали позади. — Давай резче, тут ещё грести непочатый край... Едва мятая пачка «Óрбита» вылезла на божий свет, Антон выхватил её у парня и деловито шмыгнул носом, глядя в изумлённые глаза: — Иди на хуй, Арсюха. Закинулся жвачкой, кликнул Жрачку и был таков.