Холодное сердце и огненная душа

1.       На мшистом валуне, теперь укутанном морозным сиянием, восседало видение, от которого у Хару перехватило дыхание. Это была девушка, но словно сотканная из самой сердцевины вечной зимы. Её красота обжигала, заставляя сердце бешено колотиться в груди. И в то же время подобна лезвию — ослепительная, идеальная и смертельно опасная. "Это не человек. Не может быть. Она как… как утренний иней на паутине. Такая же хрупкая и нереальная." Её плащ струился мягкими складками, переливаясь, как снежная равнина под светом далёких звёзд. Длинные рукава скрывали изящно сложенные на коленях руки. Кожа отливала голубовато-фарфоровой белизной. Ладонь юноши непроизвольно впилась в грудь, пытаясь унять бешеный стук сердца, готового вырваться из клетки. Губы приоткрылись, выпуская короткое, прерывистое облачко пара. Каждая волосинка на его теле застыла, поднятая невидимым статическим зарядом Пустота. В груди — падающее сердце. В голове — ни единой мысли, только белый шум, нарастающий, как метель. Она смыла всё — страх, холод, даже само ощущение собственного тела. — Кто… — его голос сорвался беззвучным выдохом, слова застывали на губах и в морозном воздухе, не в силах долететь до неё. — …что ты? В тот же миг снежинки замерли на месте, образуя вокруг них хрустальный занавес. Сверкающую сферу в самом сердце летнего леса. Звуки мира полностью исчезли, поглощённые гулкой, абсолютной тишиной. Даже пронизывающий холод отступил, сменившись странным, щемящим покалыванием по коже, будто всё его существо превращалось в лёд. «Она остановила время. Или это я сейчас умру?» — Прекрасная… — это единственное слово застряло в его пересохшем горле. Жалкая, скудная монета, брошенная к ногам неземного сокровища. Так же ничтожно, как попытка описать солнце, глядя на его отражение в луже. «Жалкий осколок разбитого зеркала, пытающийся отразить солнце. Какое слово может описать лёд и огонь, сплетённые воедино? Она — как тишина после долгого крика. Как первый вдох после утопления.»       Что-то горячее и давно забытое разлилось по жилам, выжигая ледяное оцепенение. Внезапно исчезли и спящий за спиной старик, и годы каторжной жизни, проведённой в каменном мешке. Впервые за долгие годы мир будто сделал вдох — и в этой звенящей паузе между ударами сердца прокралась дерзкая, безумная мысль: «А что, если это…дар? Не проклятие, а хороший знак?» Он ловил себя на том, что пялится, как заворожённый ребёнок на рождественские огни. Первое в его жизни чудо. Но отвести взгляд выше его сил. Невозможно. Она оставалась недвижимой — ни единой дрожи, ни вздоха, ни шевеления, будто кристаллизованная во времени. И от этой абсолютной статики становилось только страшнее. «Неужели она не чувствует, как мой взгляд обжигает её плащ? Не слышит этого дикого барабанного боя в моей груди? Что колотится, пытаясь вырваться из клетки рёбер. Так громко и нелепою.» Ладони внезапно вспотели и он судорожно засунул их в рваные карманы, пряча свидетельство своего волнения. И тут новое осознание обрушилось на него с сокрушительной силой: его вид. Грязная, пропотевшая майка, штаны с дырами на коленях, босые ноги в шрамах, ссадинах и чёрной земле. Он похож на последнего нищего перед королевской особой. «Чёрт, да она даже не смотрит в мою сторону…» — мысль пронзила его, острая и унизительная. От неё стало одновременно больно и горько смешно. Какая разница, как он выглядит? Существо, способное вызвать зиму среди леса, явно не из тех, кто замечает рабов. Пыль под ногами. Но почему тогда не уходит? Почему? Почему она здесь? Сидит в этом ледяном круге, будто ждёт… его?       Он инстинктивно сгорбился, плечи подтянулись к ушам, пытаясь сделать своё жалкое тело меньше, невидимей. Но её безмолвие оглушительно. Оно давило, требуя ответа, которого у него нет.       Холодный ветерок, рождённый этой аномалией, донёс до него лёгкий аромат — что-то среднее между первым зимним утром, и смешанным с неуловимым благоуханием ночных цветов, которые не могли здесь расти. «Этот запах… он не отсюда. Он как эхо из другого мира. Из её мира.»       Его тело двинулось вперёд само, без приказа, сделав один короткий, неуверенный шаг по хрустящему снегу. Разум с опозданием настиг его, заставив остановиться на полпути. «Что я делаю? Подхожу? Как к обычной девушке на улице? Это же безумие. Она заморозит меня взглядом подобно Медузе Горгоне. Или просто не заметит.»       Но ноги, казалось, пустили корни в обледенелую землю, отказываясь отступать. Они тянули его к этому камню, к этой застывшей скульптуре из плоти и магии, к этому вырванному куску реальности, где время текло по иным законам.       И тогда он позволил себе рассмотреть её. По-настоящему. «Синие. Глубины ледникового озера в безлунную ночь. Цвет, в котором можно утонуть.» Синие. Такие синие, что даже небо в ясный день могло бы позавидовать этому насыщенному оттенку. Длинные, струящиеся волосы, казалось, сотканы не из волокон, а жидкого шелка и лунного света. Они ниспадали по её спине, собранные в низкий хвост чёрной лентой. Эта полоска ночи среди лазурного великолепия, казалась вызовом, подчёркивающим её инопланетную сущность. Контрастировала как ночь с полярным сиянием. «Солнце играет с ними… Оно осмеливается прикасаться к ней?»       Хару завороженно следил, как солнечные лучи, пробиваясь сквозь ледяной купол, преломлялись в синих прядях, зажигая в них целую вселенную оттенков — от густого бархатного сапфира у корней, до лёгкой, почти эфирной бирюзы на кончиках. Но самым гипнотизирующим были не сами волосы, а то, что их украшало. Снежинки. Не те, что падали с неба, а те, что вплетены в синеву, будто сама зима вышила их тончайшей иглой. Безупречные, ажурные, они мерцали крошечными звёздами при малейшем движении, словно живые кристаллы, ставшие частью её существа. Кончик хвоста, касавшийся её поясницы, колыхался в такт невидимому ветру, хотя воздух вокруг мертвенно неподвижен. «Она дышит. Или это мир дышит ей?» Хару почувствовал, как его пальцы его пальцы сжимаются в кулаки, впиваясь короткими ногтями в загрубевшую кожу ладоней. Боль была ясной, но такой далёкой и незначительной по сравнению с видением перед ним. Его собственные белые пряди, свалявшиеся, пропахшие потом и пылью шахты, внезапно показались ему грязным, жалким подобием, недостойным даже случайного взгляда её совершенства. «Богиня? Дух? Или нечто, для чего у меня просто нет слов? Кем бы она ни была…»       Летающие вокруг неё белые лепестки казались не частью этого мира, а дыханием этого чуда. Добавляли её образу что-то ангельское. Они кружились в странном, завораживающем ритме, будто подчиняясь музыке, которую слышала только она, изредка касаясь её волос, но никогда не застревая, не нарушая этого совершенного строя. Один лепесток, подхваченный внезапным дуновением, отделился от хоровода и подлетел к Хару, приземлившись ему на ладонь. «Она коснулась этого. Частичка её мира… на моей коже.»       Он замер, боясь дышать, пошевелиться, наблюдая, как тот медленно тает, оставляя после себя лишь каплю росы и странное покалывание в кончиках пальцев. В горле встал горячий ком, а сердце бешено колотилось, будто пыталось вырваться из груди и подлететь поближе к этому неземному созданию. Впервые за долгие, серые годы Хару почувствовал себя не рабом, не отверженным изгоем, а просто… человеком. Заблудившимся, испуганным, но живым человеком, стоящим перед чем-то настолько прекрасным, что это переворачивало все его представления о мире. Перечёркивало всю прежнюю жизнь. «Я существую. Здесь и сейчас. И она — тоже.» Лёгкий, словно треск тончайшего льда, смешок разорвал застывший воздух. Этот звук обжёг Хару, заставив всё тело дёрнуться, будто его коснулись раскалённым железом. Девушка медленно повернула голову, и этот миг мир вокруг перевернулся с ног на голову. Когда их взгляды встретились, Хару почувствовал, как земля уплывает из-под ног. По щекам разлился жаркий румянец, такой яркий, что казалось — от кожи вот-вот пойдёт пар. Сердце сперва сжалось, будто попав в тиски, а затем рванулось в бешеную скачку, и нарастающий звон в ушах заглушил всё вокруг. В его расширенных зрачках, синих, как полночное небо, отразилось её лицо — бледное, почти прозрачное, обрамлённое прядями тех самых волшебных, синих волос. «Она смотрит на меня. Видит меня.» Но больше всего его поразили её глаза. Фиалковые. Не просто фиолетовые — живые, глубокие, переливающиеся всеми оттенками от нежного сиреневого рассвета до насыщенного аметистового. Они светились изнутри, словно в них заключены целые галактики. И самое невероятное и ужасное — в них читалась такая тёплая, такая безгранично искренняя нежность, что Хару забыл, как дышать. «Никто… никто никогда…» Её губы приоткрылись в лучистой улыбке, и это стало последней каплей. Сокрушительным ударом. Никто — ни добрая воспитательница из приюта Илона, ни редкие доброжелатели — никогда не смотрели на него с таким… обожанием. Да, именно так. Как будто она знала его всю его жизнь. Как будто он был для неё целым миром.       Хару сглотнул, и ком в его горле оказался не просто слюной, а глыбой льда. Его пальцы вцепились в собственную майку, оставляя на ней влажные отпечатки, пытаясь хоть как-то прийти в себя. Он приоткрыл рот, собираясь что-то сказать — что именно, он и сам не знал… Но в этот момент игла ужаса, острее любого клинка, медленно вошла в его спину и прошла насквозь, замораживая всё изнутри. «Что-то не так. Что-то ужасно, до жути не так.» Его взгляд, за секунду до того полный благоговения, теперь с болезненной, аналитической остротой выискивал детали. И он их нашёл. Её улыбка. Та самая, что заставила его сердце трепетать. Она не менялась. Совсем. Была идеальной. Слишком идеальной. Застывшей как маска. Ни малейшего движения мускулов в уголках губ. Ни намека на мимическую игру. И её глаза… они смотрели на него, но не видели его. Смотрели сквозь… будто он был… стеклянным. Призраком. Ничего не значащей пылинкой в её вечном, ледяном существовании.       Она не дышит. Совсем. Грудь не движется. Она не моргает.       И тогда до него дошло, вышибая остатки воздуха из лёгких — перед ним стояло нечто, лишь принимающее облик девушки. Это оболочка. Ловушка. Нечто древнее и абсолютно чужеродное, натянувшее на себя эту прекрасную личину. Играющее с его живой душой, как кошка с мышкой. «Мать моя… Боже правый…»       Его синие глаза, ещё недавно сиявшие от изумления, медленно, неотвратимо сужались. Взгляд стал острым и цепким. Прозрение ударило с такой физической силой, что он почувствовал тошноту. «Да ведь это… она…»       По спине, не связанные с внешним холодом, пробежали ледяные мурашки — внутренний ужас, рождённый не температурой, а знанием. «Юки-Онна…» Имя всплыло из глубин памяти, чёрной бездны детских кошмаров — страшных сказок и страшилок, что шептались в приюте долгими зимними ночами, когда ветер выл в трубах. Внезапно всё обрело леденящую логику. Сверхъестественный снегопад среди лета. Эта обжигающая, безжизненная красота. Пронизывающие фиалковые глаза, лишённые человеческого тепла. Застывшая улыбка-маска. Все пазлы сложились в единую, жуткую картину, от которой кровь стыла в жилах. «Слепой. Глупец. Идиот, купившийся на красивую обёртку, пока внутри скрывалась смерть…», — мысленно выругал себя Хару, чувствуя, как страх не просто сковывает, а вплавляет его конечности в ледяную землю, тяжелее любых кандалов. Его пальцы, не слушаясь, впились в собственные плечи, что на коже проступили багровые синяки. — «Очаровала своей красой… как последнего простофилю… Позволил этой… этой твари обмануть себя пародией на нежность. И правда, мотылёк, пригревшийся у пламени, не ведая, что оно сожжёт его дотла.» Тело не слушалось, став монолитом. Ноги отказывались сдвигаться с промерзшей почвы. Зубы выбивали дробную, беспорядочную чечётку, рождённую не холодом, а чистым, животным ужасом, поднимающимся из самого нутра. В горле пересохло настолько, что язык прилип к нёбу. «Бежать… надо бежать… Сейчас же, сию же секунду! Но как…?», — паническая мысль в черепной коробке. Как разбивающаяся о стекло птица. Взгляд, против воли, скользнул к неподвижной фигуре Исао. Старик беззащитен… «Оставить его? На растерзание? Нет. Никогда. Невозможно. Но и унести на себе… я не смогу. Мы оба умрём.» «Зачем она здесь? Что она забыла в этих краях? Чего хочет от нас? От меня? Почему мы? Почему я?», — вопросы кружились в сознании, как снежный вихрь, затягивая всё глубже. Вдруг вспомнились рассказы старой Мины: «Юки-Онна, дитя моё, является за душами…или за теми, кто ещё пахнет молоком матери…» Хару почувствовал, как по его спине медленно скатывается струйка пота. Ему всего пятнадцать. По её меркам, ещё ребёнок. А тот взгляд, что минуту назад казался ему полным нежности, теперь виделся иным — хищным, изучающим. Взглядом повара, оценивающего тушку. И тогда её губы — те самые, что складывались в застывшую улыбку, — дрогнули.       Сейчас. Сейчас она заговорит. Её шёпот, от которого кровь превращается в лёд.       Действуя на слепом инстинкте, его дёрнулась к тележке, к груде мерцающих кристаллов «Может, они…? Вдруг поможет…?»       Но едва кончики пальцев коснулись поверхности минерала, их пронзила волна обжигающего, до костей ломящего холода, будто он сунул руку в самое сердце ледника. Столь активная и враждебная реакция принадлежала явно не этим камням.       В приюте, среди серых, монотонных будней и однообразных стен, лишь одно событие могло заставить время идти быстрее, а детские сердца биться чаще — появление странников. Хару, тогда еще совсем маленький, с тогда ещё до плеч белой гривой, вечно перепачканный после игровой возни с Реном и другими детьми на игровой площадке, обладал особым чутьём — всегда первым замечал их у ворот.       То было окно в мир. Настоящий, живой, пахнущий пылью дальних дорог, а не кашей и дезинфекцией.       Его обычно потухшие синие глаза загорались двумя яркими точками любопытства, когда он, прильнув носом к оконному стеклу, различал вдали приближающиеся фигуры с дорожными посохами и потрёпанными рюкзаками, и следил за их приближением. Воспитательницы сразу оживлялись, начинали метаться, словно потревоженный муравейник. Суетились на кухне, стуча крышками котлов — гостей нужно накормить досыта, ведь каждый путник мог оказаться добрым духом, заколдованным принцем или бродячим божеством, как гласили сказки и легенды, что они же и рассказывали. Дети толпились в коридоре, перешёптываясь, переминаясь с ноги на ногу, пока не раздавался долгожданный зов мисс Акаги: «Все в общий зал! Гости будут делится историями!»       Истории. Словно ключи, отпирающие клетки. На несколько часов можно было сбежать оттуда, можно было стать кем угодно — пиратом, принцем, охотником на драконов.

***

Хару, худенький и бледный, как тень, всегда умудрялся проскользнуть в самый первый ряд. Поджимал под себя босые ноги, вцепляясь пальцами в потертые на коленях штанины, когда перед ними раскрывались потрёпанные, кожаные переплёты дорожных книг. Или доставались диковинные безделушки из потаённых карманов рюкзаков, принесённые из дальних краёв. Особую слабость он питал к старому рыбаку с морщинистым, как высохшая груша, лицом. Тот, попыхивая вонючей трубкой, заполняющей зал манящим дымом, рассказывал о прибрежных городах, где запах соли смешивался с ароматом чужих специй.       Где в переулках между обычными домами и булочными прятались лавки алхимиков… Под мостами спали речные духи… Морские ведьмы, чьи песни заглушают рёв шторма…       Хару замирал тогда, не смея дышать, боясь пропустить хоть слово. Его собственный мир, ограниченный стенами приюта, трещал по швам, уступая место бескрайним океанам и таинственным переулкам. А однажды пришла она. Женщина в синем платье — бывшая охотница на нечисть. От неё пахло сталью и заклятиями. Её руки, покрытые татуировками-оберегами, складывающимися в странные узоры, раскладывали на полу вместо книг карты с изображениями существ. Тех, что считались магическими. Те, кто не должны существовать. Именно тогда, сквозь табачный дым и шепот других детей, Хару впервые услышал имя Юки-Онна. Женщина предупреждающе подняла палец: «Запомните раз и навсегда. Если увидите девушку с синими волосами среди снега — не смотрите, не дышите, не слушайте. Бегите, не оглядываясь. Её красота — последнее, что вы запомните. Последний закат, который вам доведётся лицезреть».       Самыми жуткими, самыми завораживающими и врезающимися в память были рассказы о встречах лицом к лицу с тем, что прячется в темноте. В эти моменты даже самые непоседливые малыши затихали, вжимаясь в пол. Хару подтягивал колени к подбородку, обхватывая их тонкими руками.       Они настоящие. Где-то там, за стенами. Монстры существуют.       Глаза детей, широко раскрытые от смеси ужаса и магического притяжения, отражали неровный свет камина, пока рассказчик, словно совершающий таинство жрец, разворачивал перед ними потертый свиток. На пожелтевшей бумаге чернилами, похожими на засохшую кровь, были выведены силуэты нечисти. Особенно запомнился один вечер, когда к ним пожаловал странствующий монах. Его лицо было картой былых битв, испещрённой бледными шрамами. Его потрепанная ряса несла на себе дух ладана и металлический душок старой крови, а в голосе звучала неподдельная усталость, когда он говорил: — Твари эти… Демоны… они не просто отнимают жизнь. Они оскверняют саму душу. Наполняют смрадом, пока от неё не останется лишь гниющая оболочка. — Его костлявые пальцы с желтыми ногтями развернули страницу, где чернилами был изображен рогатый силуэт с пустыми, всепоглощающими глазницами. — Это Аканаме — питается гнилью и нечистотами, но не брезгует и человеческой плотью. Видите эти крючья? Одного прикосновения достаточно, чтобы плоть начала отмирать и слезать с костей, будто варёная. По спине тогда ещё десятилетнего Хару ползло что-то липкое и холодное. Его собственные пальцы впились в подол рубашки, оставляя мокрые отпечатки от вспотевших ладоней. Рядом тихая девочка Мико издала сдавленный всхлип и уткнулась лицом в колени. Её плечи мелко затряслись. Монах неумолимо продолжал, методично перелистывая страницы с шелестом, похожим на шуршание хитиновых крыльев: — Кодоку-муси. Демон-отравитель. Мал, с паучий выводок, но его укус… превращает кровь в жгучий кислотный состав. Жертва растворяется изнутри. А вот Гурон… — его голос стал ещё безжизненнее. — Может носить маску человека. Но вы узнаете его по глазам. В них не отражается ни свет, ни душа. В приюте воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине, которое теперь звучало зловеще. Даже воспитательницы перестали перешёптываться, бледнея с каждой новой историей. Хару ловил себя на том, что задерживает дыхание, когда монах перечислял способы защиты — горстка соли на пороге, железо в руке, молитвы, что нужно вызубрить наизусть. — Но самое страшное, — монах понизил голос, заставляя детей наклониться вперед, — это то, что демонов практически невозможно убить. Нельзя уничтожить. Можно лишь изгнать, и то ненадолго. Они — сама тьма. Порождение человеческих грехов и страданий. И они… вечно голодны. В ту ночь Хару долго ворочался на жесткой койке, не в силах уснуть. Каждый шорох за стенами, каждый скрип половицы отдавался в его ушах оглушительным грохотом. Тени в углу комнаты шевелились, принимая знакомые, рогатые очертания.       Юки-Онна. Не просто духи, а сама зима, обретшая форму и сознание. Воплощение пронизывающего до костей холода, безмолвной мощи метели, той ослепительной, смертоносной чистоты, что скрывается за белизной снега. В народе их нарекли снежными женщинами, но это поэтичное имя лишь позолоченная клетка, скрывающая их истинную природу — природу демонов, чьё дыхание есть сама стужа. «Они — лёд, что не тает. Тишина, что кричит громче любого звука.» Среди всего сверхъестественного отребья они занимали особо отвратительную нишу. Косматых оборотней, вонючих и склизких капп, или горбатых и уродливых тэнгу — можно распознать и опознать угрозу сразу по отталкивающей внешности. То Юки-Онна… принадлежали к тем редким существам, про которых старики шепотом предупреждали, отводя глаза: «Их красота — это лезвие, прикрытое шёлком. Смерть, одетая в самые соблазнительные одежды». «Внешность — ловушка для глупцов. Самая страшная из всех.» Их облик — вызов самой логике, издевательство над инстинктом выживания, обманчиво прекрасен. Высокие, почти воздушные фигуры, будто выточенные из единой хрустальной глыбы резцом самого искусного мастера. Длинные, часто чёрные, синие или белоснежные волосы струились по спинам, сливаясь с падающими хлопьями. Кожа отливала мертвенной белизной фарфора, полупрозрачная, холодная настолько, что даже самый лютый мороз не мог вызвать на ней и намёка на румянец. В свете луны их силуэты мерцали, переливались, как мираж, заставляя путников тереть глаза — видят ли они реальное существо, призрак, или всего лишь игру света на снегу. «Они являются не из леса. Они являются из самой зимы.» Чаще всего с ними сталкивались в горах — в тех местах, где перевалы сужаются до козьих тропок, на заснеженных дорогах, где ветер выл, как стая голодных волков. Они материализовались внезапно: во время метели, когда снег слепит и душит, или в безмолвные ночи при полной луне, когда мир замирал, скованный морозом. Их метод убийства столь же прекрасен, сколь и кощунственен. Юки-Онна не рвали жертв когтями, не кусали острыми зубами. Они просто… приближались. Неспешно. Их ледяное дыхание, невидимое глазу, окутывало человека, медленно проникая сквозь кожу, сковывая мышцы, постепенно замедляя кровь, превращая плоть и кости в статую. Некоторые легенды гласили, что перед смертью жертва видела самые прекрасные сны, а замерзшее лицо навсегда застывало с блаженной, неживой улыбкой. «Они дарят сон перед тем, как украсть всё.» Но самое страшное и невыносимое в их глазах. Фиалковые, синие или совершенно бесцветные, как у слепых. Они излучали такую глубину холода, бесконечную, безразличную пустоту вечной зимы, что даже самый храбрый воин мог окаменеть от ужаса. В этом взгляде не было ни злобы, ни ненависти — лишь спокойствие ледниковой эпохи и отстраненное любопытство, с каким ребенок наблюдает, как тает снежинка на его варежке.       В голове Хару, словно свитки, молниеносно разворачивались известные ему предания, истории выживших и региональные вариации данного существа. «Снежная невеста» — префектура Ниигата «Они дарят подарки. Ледяные, смертельные.» Однажды, возвращаясь домой зимней ночью, молодой дровосек по имени Такэо наткнулся на прекрасную женщину в белом кимоно, стоящую посреди заснеженного леса. Её синие волосы украшены ледяными цветами, а кожа светилась изнутри лунным сиянием. Безмолвно, она протянула ему деревянную чашу — сакэ. Очарованный, он выпил — и тут же почувствовал, как сладкий холод проникает в его жилы. Утром его нашли замерзшим, прикованным к земле цепями, с улыбкой на лице и вросшим в ладонь ледяным цветком. «Похищение в горах Хаккода» — Аомори «Они обещают спасение. И ведут в ледяную ловушку.»       Группа путешественников заблудилась в слепящей метели. Один из них, юноша Хироши, отстал от товарищей и встретил девушку с глазами цвета зимнего рассвета. «Иди за мной,» — прошептала она. И повела его, доверчивого и обессиленного, за собой, обещая укрытие. Спутники нашли его в ледяном гроте, застывшим в объятиях собственной, превратившейся в лёд тени. «Ледяная колыбельная» — Хоккайдо «Они не просто убивают. Они… заботятся? Нет. Это пародия на заботу.» Рыбак Акира утверждал, что в бурю видел, как Юки-Онна качала на руках младенца, завернутого в снежные пелены. Её длинные ногти, похожие на сосульки, нежно касались щёчки. Когда он попытался приблизиться, видение рассыпалось, оставив на камне единственный след — осколок льда в форме слезы. С тех пор в той бухте никто не рыбачил — вода там никогда не замерзала, даже в самые лютые морозы. Самурай с обожжённым сердцем — префектура Ямагата «Их можно ранить. Но нельзя победить.» Самурай Рюносуке встретил её на заснеженном мосту. Она коснулась его груди, но его амулет с солнечным камнем раскалился докрасна, опалив ей руку. Раздался звук, похожий на треск ломающегося льда, и она исчезла. Но до конца конца дней Рюносуке носил на груди шрам в форме изуродованной ладони. Говорят, в полнолуние он чувствовал холод. Даже умирая в жаркой бане. Митико и её талисман — Сикоку «Они помнят. И могут возвращаться.» Девочка-сирота Митико, греясь у горячего источника, увидела её приближение. «Подарю тебе вечный сон», — прошептала снежная дева.       Вспомнив наказ странствующего монаха, Митико швырнула в неё горсть соли. Дух отпрянул с шипением. Но с тех пор каждую зиму у порога дома девочки находили ледяные фигурки — то ли угроза, то ли подарок, то ли напоминание.       Путник, который не обернулся — Кюсю «Они преследуют. Даже когда кажется, что опасность миновала.»       Она шла за ним по пятам три дня и три ночи. Но он помнил наказ: «Не смотри ей в глаза». Добравшись до деревни, на пороге он обернулся, чтобы убедиться… — и увидел, как его собственная тень застывает. Он выжил, но с тех пор его отражение под солнцем было прозрачным. Тохоку: Синие или серебристые волосы, платья из снежной кружевной ткани. Часто появляются с веерами, разрез которых — смертельный холод.       Хоккайдо: Их голоса — треск льда под ногой, обещающий разлом.       Кансай: Носят скрывающие лица маски. Под ней — пустота или второе, искажённое, демоническое лицо.       Окинава (редко): Морские Юки-Онны — с жемчужными волосами и плавниками вместо ног. Заманивают в прибрежные пещеры, где жертвы замерзают в гротах с застывшими волнами.       Общее: обманчивая красота, отсутствие дыхания, тепла. Способность рождаться из метели и растворяться в ней.       Его застывшие в немом ужасе синие глаза, отражали бледный лик Юки-Онны — настолько совершенный, что глубоко в груди рождалась невыносимая, восторженная боль. «Так вот как умирают… Не с борьбой и криком. С тихим благоговением перед тем, что тебя уничтожает.» — Пронеслось в голове, пока его разум цеплялся за последние крупицы здравомыслия. Пальцы впились в обледеневшую землю, вырывая с корнем комья мерзлой травы. Дыхание превратилось в прерывистые белые клубы, каждый выдох давался с трудом — будто невидимые пальцы уже сжимали его гортань. Где-то на самом дне сознания теплился крошечный огонёк: «Беги! Двигайся! Хоть на сантиметр!» Но тело не слушалось, цепенело, завороженное этой ослепительной, как первое зимнее утро, сущностью.       Юки-Онна слегка наклонила голову, и её синие пряди, унизанные мерцающими кристаллами льда, колыхнулись. В этом движении была жутковатая, кукольная грация — словно перед ним двигалась не живая девушка, а изысканный, марионеточный механизм. Её губы приоткрылись, и Хару увидел, как из них вырвалось облачко пара — не как у живых, а холодного, синеватого, оседающего на траве тончайшей изморозью. «Так они и заманивают… охотятся…» — вспомнились ему рассказы у костра.       Демоны-оборотни, принимающие облик беспомощных красавиц. Эта могла бы притвориться заблудившейся девушкой, дрожащей от холода, могла попросить помощи… И ни один мужчина не устоял бы. Но здесь, в этом проклятом месте, она даже не пыталась скрывать свою природу. Зачем маскироваться, когда твоя жертва уже парализована твоим величием? Где-то вдали, будто сквозь толщу воды, доносился ровный храп Исао. Старик продолжал спать, не подозревая, что его напарник уже на краю гибели. «Хотя бы он выживет… Унесёт с собой память об этом месте. Или просто проспит мою смерть, как последнюю милость.» — подумал Хару с горькой иронией. Его собственное тело медленно немело, пальцы теряли чувствительность, а в висках отбивал однообразный, похоронный бой: «Это конец пути. Конец. Конец. Финал. Завершение.» Старожилы шептались, что дыхание Юки-Онны — это сама суть зимней погибели. Один её ледяной выдох мог разметать тяжёлые дубовые ставни, словно они из слюды, позволив ей проскользнуть в тёплые жилища, где невинные жертвы мирно почивали под шерстяными одеялами. Хару помнил, как одна старая нянька в приюте, чьи морщинистые руки дрожали над вязанием, рассказывала: «Находили их, детка, таких несчастных, с лицами, застывшими в вечном удивлении. А на ресницах сверкали крошечные бриллианты льда. Словно они плакали перед смертью.» В те годы, когда Хару был совсем ребёнком, нападения нечисти не считались чем-то из ряда вон выходящим. Часть пейзажа, как дождь или ветер. В деревнях по осени проводили обряды очищения, а странствующие монахи продавали защитные амулеты за миску похлёбки. — Особенно прожорливы они в крещенские морозы, — бормотал старый сторож, поправляя свои вечно рваные варежки, — когда даже воробьи замерзают на лету, падая камешками на землю.» — Его жёлтые глаза бегали по сторонам, ожидая увидеть в сумерках бледный силуэт. В приюте Юки-Онна вскоре стала занимать почётное место в пантеоне детских страшилок. — Если не будешь слушаться, ледяная мать заберёт тебя, — шипела старшая девочка, её пальцы с синяками от холода внезапно сжимали плечо малыша. Хару, тогда ещё крошка с белыми, как у самой снежной демоницы, волосами, забивался под одеяло, представляя, как за окном, в вальсе снежинок, медленно кружится прекрасная, мёртвая женщина. Особенный ужас накатывал в январе, когда за окнами выла метель. Воспитательницы строго-настрого запрещали выходить во двор после заката. — Она любит красивых детей, — шептались малыши, бросая на Хару украдкой взгляды, — особенно беловолосых. Ты для неё — как спелый плод. И правда — то и дело находили маленький, заиндевевший трупик. Его лицо сохраняло детскую округлость, а пальчики сжимали пригоршню снега, словно в последний миг ребёнок пытался слепить снежного ангела.       Они гурманы среди демонов. В отличие от простых упырей, что довольствовались плотью, высасывают саму душу, оставляя лишь ледяной саркофаг. — Они как вампиры, — объяснял странствующий монах, показывая детям амулет с солнечным символом, — только вместо крови пьют человеческое тепло. — Его жёлтый клык сверкнул в полумраке, когда он ухмыльнулся. — А кто из вас, птенцы, самый тёплый? А? Мысли неслись в голове Хару с бешеной скоростью, образуя хаотичный вихрь из страха, отчаяния и горькой иронии. Его тело, предательски неподвижное, казалось намертво вмёрзло в землю — ступни онемели, колени подкашивались, а руки висели безвольными плетьми. «Шевельнись! Хоть палец! Хоть веко! Хоть ресница!» — яростно приказывал он себе, но мышцы парализовало. Её улыбка столь же безупречна, сколь и безжизненна — губы растянулись в ровной дуге, без единой морщинки у глаз, будто маска. А эти глаза… лиловые, бездонные, как небо перед бураном, отражали его собственное, искаженное ужасом, лицо. В их глубине мерцал манящий, обманчивый покой, обещание конца всем страданиям. «Как же я глуп… Слепой идиот…» — пронеслось в голове, когда он осознал, что его воля уже начала подтаивать под этим гипнотическим взглядом.       Где-то в глубине сознания всплыли очередные обрывки знаний, обломки корабля после крушения: «Маг огня мог бы… Солнечный кристалл… Молитва к богам рассвета…» Но он всего лишь раб. Грязный, измождённый шахтёр, с пустыми карманами и руками, знающими лишь вес кирки. Его единственное «богатство» — белые волосы, делающие его похожим на саму смерть, что сейчас стояла перед ним. Для него слова «Юки-Онна» и «смерть» означали одно и то же. Ни побега, ни спасения, ни последнего геройского жеста — только медленное окоченение под взором этой прекрасного демона льда.       Ледяная маска совершенства вдруг дрогнула. Та самая, жутковато-идеальная улыбка, исчезла, сменяясь выражением, от которого у Хару перехватило дыхание. Это было… беспокойство?       Его синие глаза расширились, когда он уловил, как тонкие брови духа чуть приподнялись, а губы сжались в едва заметной, но отчетливой гримасе. В фиалковых глазах, ещё секунду назад бывших бездонными и пустыми, теперь плескалось что-то неуловимо знакомое, человеческое — тревога, растерянность, даже капля вины. «Она… переживает? Не может быть.» — Мысль казалась абсурдной. Его пальцы, до этого вцепившиеся в подол майки, слегка ослабили хватку. Лёд в жилах вдруг оттаял, сменившись странным теплом. Юки-Онна опустила голову, и её синие пряди упали на лицо, скрывая выражение. Но Хару уже успел заметить — уголки её губ дрогнули, а в глазах появился влажный блеск, совсем как у обычной девушки на грани слёз. Внезапное чувство вины кольнуло Хару острее любого мороза. Его рука с выпрямленными пальцами сама потянулась вперёд, в порыве, который он не мог объяснить. Утешить? Извиниться? Но разум тут же нанёс ответный удар, заставив одёрнуть руку. «Она же собиралась меня убить! Она — смерть, воплощённая в красоте!» Однако вид её сгорбленных плеч, дрожащих, или это ему показалось, пальцев, неловко теребящих край снежного плаща, вызывал противоестественное, абсурдное желание… защитить её. Встать между ней и всем миром, который, наверное, и сделал её такой. «Что за чёрт… творится у меня в голове…» — Хару почувствовал, как мышцы его лица расслабляются. Страх ещё витал где-то на периферии сознания, но теперь его оттесняло нарастающее, оглушительное недоумение. Во всех легендах и историях, что он слышал, ледяные духи были олицетворением безжалостной, бесчувственной зимы. Красивыми, но бездушными, как сосулька, что падает с крыши, и пронзает зазевавшегося путника. Угрызения совести? У них? А эта… эта смотрела на него теперь почти умоляюще. Её полный внезапной трепетности взгляд будто просит прощения за её же собственный ужасающий облик и природу. Её рука поднялась в нерешительном, прерывистом жесте — не когтистая лапа убийцы, а тонкие пальцы с изящными ногтями, застывшие в воздухе, будто застыдившиеся собственного движения, боящиеся прикоснуться. «Ты… ты не хочешь этого? Не хочешь меня убивать? — Мысль, дикая и невероятная, проросла в его сознании, как первый росток сквозь асфальт. — А что если… не все они монстры? Может, они стали такими… потому что все их так называют? Весь мир видит в них только угрозу? Потому что все боятся, ненавидят, пытаются уничтожить, не дав и шанса?»       Перед его внутренним взором внезапно возник образ проклятого приказчика — того самого, что сегодня утром с довольной, жирной ухмылкой наблюдал, как старик Исао корчится на земле от боли. Хару машинально коснулся затылка, где уже наливался болезненный бугор после того, как его швырнули на камни. Кожа на кончиках пальцев все еще горела стыдным покалыванием — след прикосновения к окровавленной, изуродованной спине старика, к этим жутким, свежим рубцам от плети… «Кто здесь настоящий монстр?»       Горькая, отравляющая мысль пронзила сознание острее любого ветра. Его губы дрогнули в почти невесомой, но беззвучной усмешке. Люди могли днями издеваться над слабыми, наслаждаться чужими страданиями, ломать жизни ради развлечения и своих целей — и при этом считать себя «нормальными». «А эти… существа… они хотя бы не притворялись добрыми перед тем, как убить. Они — честные убийцы. В их природе нет лицемерия.»       Он смотрел на дрожащую фигуру духа, на её потупленный взгляд, и вопрос, который он задал себе, прозвучал в его голове с оглушительной ясностью: «Что на самом деле делает человека человеком? А монстра монстром? А человека…? Острые когти? Магия? Сила мороза? Или, может, те, кто с лёгкостью и даже радостью поднимает руку на старика или ребёнка? В приюте нас учили: демоны — воплощение зла. Но разве приказчик, бьющий беззащитных, не прикинувшийся человеком демон? А я? Разве, стиснув от бессилия зубы, не становился монстром в своих мыслях, мечтая о смерти своих обидчиков? Она стоит передо мной — дух зимы, созданный, по легендам, только для убийства. Пускай и ради пропитания. Но в её глазах сейчас… та же боль и одиночество, что и у нас, людей. Меня. Та же рана.»       Он смотрел на её дрожащие ресницы, на ту искреннюю, неподдельную муку, что исказила её черты, и его мир вновь перевернулся. «Может, зло — это не сущность. Не порода и не происхождение. Может зло — это выбор? Каждый день, каждое мгновение — возможность стать либо палачом, либо тем, кто протянет руку, даже зная, что её могут отсечь…»       И самый главный, самый страшный вопрос родился в нём, глядя на это раскаявшееся ледяное видение: «Если даже рождённый самой стужей дух способен на раскаяние, такую боль… что тогда делает нас, людей, по-настоящему чудовищами? По-настоящему людьми?»       Мысленный поток Хару оборвался, когда Юки-Онна плавно поднялась с валуна. Её движение подобно медленному всплытию из глубины проруби. Белый плащ колыхнулся, обнажив на мгновение тонкие щиколотки, обутые в нечто среднее, напоминающее сандалии, сплетённые из морозных узоров. «Она не просто ходит. Она парит над этим миром. Касается его, лишь когда сама того пожелает.» Затем она совершила прыжок, от которого у Хару едва не остановилось сердце. Высокий, не подчиняющийся земному притяжению. Её синие волосы распустились веером, как рассыпанные сапфиры, прежде чем она опустилась на снежную ветвь старой сосны. Дерево даже не качнулось. Хару подался вперёд, забыв об осторожности, снеге под босыми ногами. Он уже не чувствовал холода — только странное, щемящее предвкушение, сжимающее горло. Юки-Онна сложила руки перед грудью в жесте, напоминающем молитву и сложенный цветок. Её длинные ресницы, унизанные крупинками инея, опустились, скрывая фиалковую глубину глаз. И тогда из её губ полилось пение. 2. Первый же звук поразил Хару. Её голос был подобен перезвону замерзающего ручья — чистый, высокий, пронизывающий до самых костей и сокровенных глубин души. Мелодия вилась между деревьями, оплетая серебряными нитями, заставляя снежинки кружиться. И тогда случилось невозможное. Снег на ветвях зашевелился, сформировав сотни крошечных фигурок — миниатюрных человечков с глазами-бусинками и ручками из сосновых иголок. Они закивали, запрыгали, и… шёпотом метели подхватили её песню. Их хор был нежным, многоголосым, рождённым самой вьюгой. По щекам Хару покатились слёзы. Они замерзали, едва достигнув подбородка, оставляя дорожки. В этот момент до него с ослепительной ясностью вдруг дошло — перед ним не просто убийца, не воплощение смерти от переохлаждения. Нечто большее. Дух зимы во всей её противоречивой полноте — смертоносной и созидающей, безжалостной и бесконечно прекрасной одновременно. «Да. Именно такой была моя первая встреча с ней. Мне и раньше доводилось слышать о родственных душах — соулмейтах. В приюте некоторые дети находили друг друга, словно две половинки разбитого зеркала, внезапно сложившиеся в целое. И после покинул его рука об руку. Их пальцы сплелись так крепко, будто боялись, что малейшее разъединение убьёт их. Кто-то дал обещание держать связи однажды встретиться, после начав новую жизнь. Но не я. Жители приюта были для меня товарищами по несчастью, братьями-сестрами, но не теми, с кем бы я ощутил подобную связь. Узнают эти родственные души по-разному. У кого-то это особые символы и приметы. Кто-то чувствует то же, что и его будущий «друг», «возлюбленный», будь то боль или даже раны. У кого-то это отражается на внешности. А еще есть так называемые нити судьбы.» «Но не я…» — горькая усмешка скривила его губы. Для него другие сироты были товарищами по несчастью, временным утешением в холодные ночи, когда хотелось прижаться к чьему-то тёплому боку. Но никогда — тем, от чьего присутствия перехватывало дыхание, от чьей улыбки теплело внутри, а мир обретал краски. — «Как люди находят их?» Он наблюдал, как снежные человечки отплясывают под её неземную пень, и в его голове всплывали обрывки чужих историй. Кто-то — по особым приметам: зеркальным родинкам, загадочным символам, проступившим на коже. Другие — через боль, внезапно ощущая чужие раны на собственном теле. Хару однажды видел девочку, которая вдруг закричала и схватилась за бок — ровно в тот момент, когда её друг наткнулся на вилы в дальнем сарае. А ещё были те, чья внешность менялась при встрече. Старая Мина шептала о «нитях судьбы» — невидимых глазу, но таких прочных, что даже смерть не могла их разорвать. Связующих души сквозь время и пространство. «Но как я мог предположить…» — его взгляд скользнул по синим, переливающимся волосам Юки-Онны, по её пальцам, дирижирующим симфоническим оркестром снежных созданий, — »…что моя родственная душа окажется не человеком, а самим духом зимы? Что нить судьбы, которую я никогда не чувствовал, свяжет меня с тем, кого все называют смертью?»       В груди что-то щёлкнуло. Не удар, а скорее сбой ритма, короткое замыкание где-то под рёбрами, когда один из снежных человечков, тот, что побойчее, с парой сосновых иголок вместо бровей, спрыгнул с еловой лапы и, подпрыгивая, как мячик, приблизился к его босым, посиневшим ногам. Крошечная ледяная ручка дотронулась до его большого, обветренного пальца, и Хару почувствовал не укус холода, а пробивающееся сквозь огрубевшую кожу пьянящее тепло — такое бывает от первого весеннего солнца на проталине. «Обжечься бы… от призрака… какая глупость.» — Хару-кун, пялишь глаза на девичью красу, а платить не собираешься? — её голос звенел, точно трескающийся под солнцем лёд, в нём насмешка, и то самое тепло, что на пальце. — Я слышала, за такой восторг некоторые монету берут. — Юки-Онна склонила голову набок, и синие пряди упали ей на плечи, вспыхнув ослепительным сапфиром в косых лучах. — Повезло тебе, что злато мне не нужно. Или нет? Её губы тронула улыбка, почти что земная — лукавая, чуть кокетливая, с едва заметной ямочкой, проваливающейся на левой щеке. И тут её фигура взорвалась вихрем тысячи белых лепестков и снежинок, закружившихся в причудливом танце. Хару зажмурился, чувствуя, как ледяные кристаллики щекочут лицо, но не причиняют боли — лишь лёгкое покалывание, будто сотни крошечных звёздочек. Когда он открыл глаза, она уже восседала на своём камне, по-девичьи свесив ноги и похлопывая ладонью по поверхности рядом. Под её пальцами пел лёд. — Подойди сюда. Поговорим маленько, — в её голосе сплелось нечто новое, — приказ, застрявший в горле, и мольба, которую она не могла скрыть. В груди у Хару защемило, туго и противно. Страх ещё вился где-то на краю сознания, но теперь его теснило другое — жгучее, глупое, мужское самолюбие. Он выпрямил спину, и тут же пожалел, когда рваная майка зацепилась за незажившие рубцы от плетей на спине. Провёл ладонь по спутанным белым волосам, пытаясь придать соломенной копне хоть какое-то подобие порядка. «Чёрт, чёрт… ну и положение…» — мысленно выругался он, ощущая, как предательски дрожат колени. — «Она же… она выглядит как девчонка. Даже если… снежная. А я, как последний трус, трясусь». Шаг вперёд. Босые и избитые ноги предательски скользили по подтаявшему насту. «Только бы не шлёпнуться перед ней…» — мысль пронеслась, когда камень был уже в двух шагах. Вдруг — лёгкий холодок на запястье. Маленький снеговик с веточкой-саблей подставил своё тельце, как опору, понимая, как важно сейчас сохранить лицо. Его крошечные пальцы сжались вокруг запястья мальчика с неожиданной силой. Ещё двое бережно подхватили под локти. Прикосновение их миниатюрных ручек вновь обманчиво тёплое, согревающее, будто они впитали в себя всё уходящее тепло. Они аккуратно, с церемонной вежливостью, усадили его на камень. Самый смешной из них, тот, с саблей, лихо отряхнул его рваные штаны от приставучих травинок. — Благодарю за приглашение… — начал Хару, насильно вдавливая в горло твёрдость, но получился лишь хриплый шёпот. — …но вынужден отказать. Некогда беседовать. Мы уже… мы проспали… Он попытался нахмурить брови, сделать строгое, взрослое лицо, но чувствовал, но по щекам пополз предательский жар, вопреки окружающему холоду и просто не ко времени. Сердце колотилось где-то в горле, частыми ударами, и ему казалось, этот стук слышно на другом конце затихшей долины. Особенно когда ветерок шевельнул её синие волосы, осыпав его плечи облачком сверкающей ледяной пальцы. — Если вскоре не вернёмся… — голос сорвался на фальцет, и он поспешно сглотнул, — …с нас живьём шкуру спустят. С обоих. «Вот и сказал. Брякнул про «шкуру» духу зимы. Идиот. Её кожа — это снег и лёд. Ей ли понять?» Внутри всё оборвалось. Ситуация, абсурдней некуда. Он, раб-шахтёр — чьё тело — карта побоев, а одежда — рванье и лохмотья, сидит, и, более того, отказывает существу, чей голос звенит чище колокола из храма, куда его и других детей водили в детстве, чья красота затмевала всё, что он видел за свои пятнадцать лет. Заставляла забыть о гноящихся ранах на ногах и пустоте в желудке. Даже смутный образ родителей, оставивших его в пальто у порога приюта, лучшие воспоминания оттуда же — первые подснежники, праздничные фонарики в ночи — всё померкло, растворилось в этом ослепительном сиянии.       Юки-Онна наблюдала за его попытками сохранить остатки достоинства, и вдруг её огромные фиалковые глаза озорно сузились, собравшись в лучистые щёлочки. Она прикрыла рот изящной ладонью, но сдержанный смешок всё равно вырвался. — О-хо-хо-хо! — её смех перекатился серебристыми переливами, заставляя крошечные снежинки в её волосах подпрыгивать, — Да ты, я смотрю, не только храбрец, отказывающий повелительнице льда, но и комедиант выдающийся! «Шкуру спустят» — это сильно! — она наклонилась к нему, и струйка морозного воздуха вырвалась меж её губ. — А если я, к примеру, решу эту самую шкурку… ммм… экстренно охладить? До самого позвоночника? Она игриво подмигнула одним глазом, и в этот момент Хару с внезапной, ослепляющей ясностью осознал пугающую правду: привычного страха, липкого и парализующего, не было, совсем. Нет, его сменило что-то другое… что-то, от чего в груди щемило, порхало и перехватывало дыхание, а кончики пальцев затекали странным, сладким онемением. «Почему она так смотрит? Словно я… смешной. Или… интересный? Чёрт, да от одного её взгляда по коже мураши бегут, но не от холода…» — Будет тебе наигрыш вести, да ломаться. — Её голос внезапно смягчился, стал почти интимным, но в самой глубине звучала та самая стальная, неоспоримая нотка. — Подойди, говорю. Дело есть. Обещаю, это ненадолго. Он замер, взгляд прилип к её лицу — к этим сияющим, фиалковым озёрам, прищуренным от усмешки, на бледных губах, полуоткрытым губам. Её холодное дыхание, пахнущее озимью и звёздной пылью, коснулось его щеки, и по телу разлилась волна странного, противоречивого жара, будто от стыда за свою робость или… чего-то ещё, что его пятнадцатилетний разум отказывался понимать. Делать было нечего — пришлось послушаться. «Деваться некуда. Придётся. Да и… не хочу я сопротивляться и убегать. Если бы не дедуля Исао… не плети надсмотрщика… я бы остался. Без причины. Просто сидел и смотрел на неё.» — Л-ладно… — выдохнул он, смущённо уткнувшись взглядом в свои босые, в синяках и ссадинах, чёрные от грязи ноги. Пальцы сами собой сжались в кулаки, пытаясь удержать внутри этот вихрь непонятных ощущений. Юки-онна наблюдала за его внутренней борьбой с тем же спокойным, почти ленивым выражением, но в глубине её взора мелькнула искорка — будто она видела его смятение, каждую смущённую мысль и находила это зрелище бесконечно увлекательным. И тогда она протянула руку. Ладонь вверх, изогнув пальцы. Хару застыл. Между её тонкими пальцами вспыхнуло голубое сияние — мягкое, как отблеск луны. Оно закружилось, сгустилось в шар, и… прямо на её ладони расцвел хрустальный бутон. Ледяная роза. Каждый лепесток ювелирной работы, пронизанный миллионами светящихся жилок, а из её сердцевины струился лёгкий морозный туман, окутывавший её запястье дымчатым ореолом. — Возьми. Её слова прозвучали не в ушах, а где-то внутри, в самой голове, тихо и неоспоримо. Он медленно, будто в трансе, протянул руку — грубую, в царапинах и следах засохшей грязи. Пальцы дрожали. «От холода? От волнения? Или от того, что я никогда… мне никогда…       В момент, когда его кончики пальцев коснулись ледяного стебля, их кожа ощутила и прикосновение её мизинца. Удар. Резкий, пронизывающий холод пронзил кожу до кости. Хару дёрнулся, но не отдернул ладонь. Это не было больно. Это было… гипнотически-странно. Морозная волна пробежала по венам, дойдя до самого затылка, оставив после себя ледяное, пьянящее головокружение и звон в ушах. — Холодно… — прошептал он, в его голосе ни жалобы, ни страха — лишь констатация факта. Юки-онна снова рассмеялась — звук, похожий на мелодичный перезвон сотен колокольчиков, раскачивающихся на ветру. — Стойкий, — произнесла она, и в этом одном слове слышалось одобрение, насмешка и что-то ещё, от чего кровь ударила в лицо Хару с такой силой, что ему показалось, будто от его щёк вот-вот пойдёт пар. Он потупился, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, громко и однозначно бестолково. «Почему она… так со мной…? Зачем она это делает? Что ей от меня нужно? Мне, из шахт…» А где-то за спиной, под старой сосной, мирно похрапывал Исао, совершенно не подозревая, что его юный напарник вот-вот растает от одного только взгляда этой загадочной незнакомки. Переживает куда более мощный обвал, чем любой в их штольне. «Это… первый подарок. Мне. За всю жизнь.» Мысль ударила с неожиданной, безжалостной силой, заставив сердце сжаться так больно, что на глазах выступила влага. «В приюте никто никогда ничего не дарил. Не потому, что были злыми или жестокими. Потому, что у них самих не было лишнего. Игрушки переходили из рук в руки, пока не истлеют в ладонях. Рукав куртки достанется тому, кто вырос быстрее. Кусочек карамели, разделённый на шестерых, чтобы хоть какая-то сладость зацепилась за язык. И только по праздникам. Няня Мика иногда гладила меня по макушке, если я хорошо справлялся с уборкой. Выносил золу без единой просыпанной крупинки. Старшие мальчишки, например, Кэн, отламывал краюху хлеба, если замечал, что я отдал свой паёк младшеньким и не наелся… Но чтобы вот так… вот это… Просто так. Без долга, без условия, без причины…» Ледяная роза в его ладони казалась почти невесомой, но в то же время — невероятно ценной и неподъемной. Хару боялся пошевелиться и даже дышать, — один неверный вздох или движение, и она рассыплется в ничто, исчезнет, оставив лишь осколок памяти, который потом будет греть, жечь, и колоть одновременно, напоминая о себе долгими ночами. «Зачем? Почему мне? Что во мне такого, чтобы… это?» Он рискнул скользнуть взглядом по её лицу. Фиалковые глаза, бездонные и спокойные, смотрели на него с тихим ожиданием, и в их глубине плескалось не просто любопытство, а… понимание? Словно она читала каждую его мысль, как раскрытый свиток. «Если бы я попытался объяснить это Исао… он бы только хмыкнул, хлопнул по затылку и сказал: «Это же просто льдинка, дурачок. Выбрось, простудишься». Но…» Но для него это была не льдинка, а нечто больше. Целая вселенная, уместившаяся в его грубой, изуродованной трудом ладони. Холодок от её мимолётного прикосновения всё ещё жил под кожей, но теперь он не был враждебным. Он стал своим. Его частью. Как шрам, родинка, знак или метка. Словно дверь в её заснеженный, непостижимый мир на мгновение приоткрылась и впустила его. «Я… хочу сохранить это. Я должен сберечь это. Даже если она исчезнет. Даже если всё это лишь сон… Даже если я проснусь в бараке, а на ладони останется лишь капля воды…» Он сжал стебель чуть крепче, чувствуя, как лёд слегка подтаивает от тепла его ладони. «Я запомню. До последнего вздоха. И кажется, я привыкаю. К этому. К ней», — мысль пронеслась, обжигая изнутри. Он резко замотал головой, пытаясь отогнать её, как назойливую муху. От этого движения бесцветные пряди выбились из неаккуратного хвоста и упали ему на лицо, но даже они не могли скрыть ярчайший румянец, заливший скулы и щеки до самых кончиков ушей огненной волной. «Ч-что за глупости… Чёрт! Что за дрянь в голову лезет!» — мысленно выругался он сам на себя, чувствуя, как сердце колотится где-то под горлом. Юки-онна наблюдала за его бурной реакцией, прикрыв рот пальцами, но её плечи предательски вздрагивали. Сиявшие лиловым светом глаза сузились от беззвучного смеха, а в уголках губ играли непослушные ямочки. — Прости-прости. Не могу удержаться. Ты, Хару-кун, непередаваемо милый, когда краснеешь. В его груди что-то ёкнуло, кувыркнулось через голову и рухнуло вниз, в самое нутро, оставив после себя сладкую, пугающую пустоту. «Неужели… это оно? Та самая стрела Купидона, о которой девчонки в приюте по ночам шептались, заливаясь краской? Та, что бьёт прямо в сердце и сводит с ума?»       От этой абсурдной догадки жар разлился по всему телу, став почти невыносимым. Он был готов поверить, что от него вот-вот пойдёт пар.       Ледяная роза в его руке, вопреки ожиданиям, не таяла. Она жила своей, хрустальной жизнью, и её лепестки, тонкие, как крылья стрекозы, переливались голубоватым свечением — словно в них застыла та самая частичка неба. Хару сжимал стебель, грубые пальцы не знали, как обращаться с такой невесомой драгоценностью, боялись сломать, уронить, осквернить. «Что мне с этим делать? Куда это девать? В карман не положишь — растопишь…» Заметив его замешательство и немой вопрос, Юки-онна мягко коснулась его ладони. Ее гладкие, как отполированный речной камень, пальцы на мгновение легли на его кожу, и по спине Хару пробежала волна ледяных мурашек, смешанных с пьянящим жаром. — Дай-ка сюда, — её шёпот похож на шелест снега по насту. Она приподнялась на цыпочках, и её лицо оказалось так близко, что он различал каждую ресницу, покрытую микроскопическими узорами инея, словно морозными папоротниками. Лёгкое облачко морозного пара, её дыхание, пахнущее озимью и звёздной пылью, коснулось его щеки. Она аккуратно, с невозмутимой грацией, вплела ледяную розочку в его белые пряди у виска. Её холодные кончики пальцев скользнули по его коже, и он застыл, превратившись в соляной столб, боясь сглотнуть, спугнуть этот миг. — Вот, — отступив на шаг, она сложила ладони перед грудью, словно молящаяся, и прикрыла глаза, довольная. Ее длинные синие волосы, перехваченные чёрной лентой с вышитыми снежинками, колыхнулись, подобно водорослям в воде. — Теперь твои волосы выглядят куда интереснее. Хару машинально потянулся к виску, но остановился в сантиметре от хрупкого творения, опасаясь, что от одного его прикосновения оно обратится в прах. — Сп-спасибо, — выдавил он. Язык казался едва помещающимся во рту. Голос звучал сипло, сорвано, совсем не так, как ему хотелось бы. Выдавая всю его растерянность. Он замер, ощущая странную, зыбкую грань между явью и миражом. Холодок у виска — реален, но сама ситуация — нет. «Это… точно происходит? Не сплю ли я, свалившись от усталости у входа в штольню? А может это галлюцинация? От перегрева? От жажды? Или… я где-то на самом деле упал, тело моё изломалось, а мозг, спасаясь, рисует эту… эту феерию?» Он украдкой, под предлогом поправить майку, ущипнул себя за запястье — сильно. До боли. На коже проступила алая полоска. Боль острая, настоящая. Но разве во сне не бывает боли? Он слышал истории… «Не выдержать. Надо проверить. Проверить по-настоящему.» Он медленно, механически, направился к ближайшему ручью, чьё журчание доносилось из-за скал. Босые ноги впитывали каждую деталь пути: впившуюся в ступню колючую тропинку, гладкий камешек, влажный мох. Мир так осязаем, так плотен, так полон мельчайших подробностей, что это само по себе казалось неестественным. «Если это сон, то почему здесь всё… так? Почему я чувствую шершавость коры, запах хвои и влаги? Почему ветерок щекочет шею? Юки-онна не препятствовала. Она лишь удобнее устроилась на своем каменном «троне», подперев голову ладонью. Ее фиолетовые глаза полуприкрылись, приняв мечтательное, томное выражение, а губы тронула загадочная, знающая улыбка, полная невысказанных тайн. Когда она слегка наклонила голову, длинный синий хвост соскользнул с плеча, рассыпавшись тёмно-лазурным, почти ночным водопадом, едва не коснувшимся земли. Несколько прядей, перехваченных лентой, мягко колыхались на весеннем ветерку, живые и трепетные.       Хару зачерпнул горсть воды из ручья и швырнул её в лицо. Ледяная волна ударила по коже, заставив его ахнуть и зажмуриться. Капли скатились по ресницам и щекам, но когда он, моргая, разлепил веки — в дрожащей глади ручья всё так же отражался он сам: бледное лицо, взъерошенные белые волосы и тот самый хрустальный цветок у виска, чей лепесток испускал призрачное голубоватое сияние. «Он на месте. Не исчез. Всё ещё здесь.» Он сжал пальцы в кулак, а затем с силой вонзил ногти в собственное запястье. На коже мгновенно проступили на сей раз багровые следы. — Ай! — громко вырвалось у него. Боль пронзительная, слишком конкретная, чтобы быть частью сна. Со своего камня Юки-онна слегка вздрогнула. Ее фиалковые глаза расширились, в них на миг мелькнула тревога, но почти сразу же её взгляд смягчился, наполнившись глубоким, почти материнским пониманием. Она тихо кивнула, будто отвечая на вопрос, который он не задавал вслух. — Хару-кун… — ее голос прозвучал необычайно мягко, обволакивающим шёлковым покровом. В нём слышалась нежность, которую он раньше в её тоне не улавливал. Не дожидаясь его ответа, она плавно поднялась с каменного трона. Ее движения лишены всякой тяжести, словно тело состояло из воздуха и света. Повернувшись к нему спиной, она развязала шнуровки своего белого плаща. Тяжелая ткань бесшумно соскользнула на изумрудную траву, открыв взору совершенно неожиданный наряд. Под плащом оказалось черное платье без рукавов, строгое и длинное, ниспадающее до самых лодыжек. Глубокий цвет оттенял её фарфоровую кожу, делая ещё более сияющей, а по подолу рассыпались причудливые, вышитые серебряной нитью, снежинки — точная копия узора на ленте в её волосах. Солнечные лучи, падая на ее обнаженные плечи и руки, заставляли кожу не просто блестеть, а излучать внутренний, холодный свет, будто под тончайшим эпидермисом скрывалась настоящая мерзлота. В лёгких Хару перехватило воздух. Его тёмно-синие глаза расширились, когда она медленно спустила верхнюю часть платья, обнажая спину. «Это… это не может быть сном. Такого… такого не бывает.» На ее безупречно белой коже, от самой шеи и до линии, скрытой тканью чуть выше поясницы, расходился замысловатый полночный узор. Он напоминал гигантскую, невероятно сложную снежинку, но при ближайшем рассмотрении оказывался куда сложнее — тысячи тончайших, переплетающихся линий складывались в древние руны и символы, будто выгравированные самой природой во льду. Узор пульсировал едва уловимым голубоватым свечением, давая понять, что под кожей текла не кровь, а магия, концентрированная сила зимы. — Видишь? — ее голос донесся тихо, но четко, в его сознании. — Это печать моего рода. Ее нельзя подделать… или увидеть во сне, если тебе не позволено. Если ты её видишь — значит, ты здесь. Со мной.       Хару, не отдавая себе отчёта, шагнул ближе. Рука сама потянулась к завораживающему узору, но замерла в сантиметре от её кожи. Он чувствовал исходящий от нее холод — притягательный, как зов той самой бездны, что посмотрит на тебя, если ты заглянешь в неё. — Ну что, — её тон вновь стал лёгким, игривым, пока она ловко застегивала платье и наклонялась, чтобы подобрать плащ. Пальцы скользнули по ткани, оставляя за собой морозные узоры. — Признал меня, Хару-кун? Веришь теперь, что я не сон? — Она накинула плащ на плечи, и в этот миг набежавший ветерок подхватил полы одежды, заставив их развеваться позади неё, подобно белоснежным крыльям.       Её смех снова рассыпался по поляне. Фиалковые глаза прищурились, собравшись в весёлые лучистые щёлочки, а на фарфоровых щеках проступил едва заметный румянец, словно от поцелуя морозного ветерка. — Ты не пугайся, — добавила она, поправляя выбившуюся из сложного хвоста шелковистую прядку. Пальцы задержались на ней. — Худого тебе не сделаю. Обещаю. Жар, будто раскалённый песок, залил лицо Хару. «Опять! Опять смеётся надо мной! Словно я несмышлёный щенок, который тявкает на луну!»       Грудь сдавила знакомая смесь досады и смущения, но на этот раз к ней добавилось что-то новое — острое, колющее, похожее на обиду. — Кого мне бояться, коль я в горе работаю! — его сорвавшийся с уст голос прозвучал грубее и громче, чем он ожидал, и эхом раскатился по лесу. Даже лежащий под сосной старик Исао беспокойно хмыкнул во сне, будто услышал этот выкрик. — Уж не тебя точно! Он широко распахнул глаза, осознав, что только что прокричал это в лицо снежной королеве. Но отступать поздно — слова уже сорвались с губ. «Что со мной? Почему её снисхождение режет больнее, чем плеть Гродана?» Улыбка Юки-онна на миг окаменела, став неподвижной маской. Но затем лёд растаял и её глаза заискрились с новой силой, а губы дрогнули в ещё более заинтригованной ухмылке. Она склонила голову набок, и синие пряди упали ей на плечо. — Ого-го, — выдохнула она, прикрыв изгиб губ кончиками пальцев. — Кажется, я ненароком задела твоё мужское самолюбие, Хару-кун.       Она выпрямилась, и её поза изменилась — стала собранной, деловой. Лёгкая улыбка не сходила с лица, но в глазах читалась непоколебимая серьёзность. — А так, знаешь ли, очень рада это слышать. — Её голос прозвучал с неожиданной стальной нитью внутри. — Мне как раз нужен кто-то, кто ничего не боится. Не дрогнет. Кто не побежит жаловаться при первом же намёке на опасность. «К чему это она? О чём?» — Могу я попросить тебя об одной услуге? — её голос вновь стал тише и интимнее, но каждое слово отпечатывалось в сознании. Хару неуверенно кивнул, чувствуя, как сердце начинает отбивать новую дробь. Пойман — её внезапной серьёзностью, этим переходом от насмешки к чему-то важному. — Не бойся, — она протянула руку, как будто собираясь коснуться его плеча, но остановилась в сантиметре от рваной ткани майки. — Ничего сверхъестественного. Всего лишь… передай кое-что. Она отступила на шаг, и вдруг её осанка преобразилась — спина выпрямилась, плечи расправились. Она стала выше, величественнее. Воздух вокруг загустел, наполнившись морозной энергией, от которой заложило уши. — Когда увидишь своего приказчика, подойди к нему и скажи… — её голос приобрёл новые, металлические обертоны, будто в нём зазвучали десятки голосов — ветра, вьюги, трескающегося льда. — Постарайся не забыть. От этого зависит… многое. Она сделала глубокий вдох, её грудь приподнялась. Когда же она заговорила вновь, слова повисли в воздухе, превращаясь в зримые облачка пара, каждое — отточенное и острое, как сосулька: — «Слушай сюда, земляной червь. Я, Юки-Онна, истинная хозяйка этих долин и ущелий, приказываю тебе, душному козлу, свернуть свою жалкую деятельность и убраться с моего рудника. Это мой дом. Каждый твой взрыв — это рана на его теле. Каждая выкопанная тобой жила — вырванный нерв. Продолжишь в том же духе — и я не стану тебя убивать. Нет. Я просто отниму всё, ради чего ты это затеял. Все самоцветы, всё золото, что, к слову, принадлежит мне, я упрячу так глубоко, что ни ты, ни твои потомки до скончания веков не смогут найти и пылинки. Ты умрёшь старым и нищим, и твоё имя станет синонимом провала.» Её глаза вспыхнули голубым пламенем на последних словах. В них отразилась вся безжалостная мощь долгой, смертоносной зимы. В этот момент она не была просто странной девушкой с магией. От неё веяло вечностью. — Запомнил, Хару-кун? — её голос снова стал обволакивающим, но в его глубине теперь навсегда поселилась та самая стальная уверенность. — Говоришь, никого не боишься? Вот и докажи. Передай ему дословно.       Её взгляд скользнул за спину Хару и упал на спящего старика. Всё её существо, только что излучавшее насмешливую властность, мгновенно смягчилось. Фиалковые глаза подернулись дымкой неподдельной печали, а губы, ещё хранившие следы ухмылки, сжались в тонкую, почти невидимую черту. — А теперь иди. Этому бедному, старому человеку… — её голос дрогнул, выдав нежданную уязвимость, — лучше ничего не рассказывать. Видишь, какой он измождённый? Незачем тревожить его покой и впутывать в наши дела. Она провела ладонью по воздуху, и с кончиков пальцев сорвалась стайка сияющих снежинок. Они закружились вокруг Исао в балете, и осели на его потрёпанную одежду, задержались на морщинистом лице. — Я видела, как его сегодня изнуряли, — продолжила она, и в её тоне зазвучала такая неподдельная, материнская забота, что Хару на секунду перестал дышать. — Можешь о нём не волноваться. Я дам ему немного… облегчения. Юки-онна бесшумно опустилась на колени рядом со спящим. Её пальцы, излучающие голубоватое сияние, коснулись его лба. В ту же секунду по телу старика пробежала волна мерцающего света. Свежие ссадины и царапины на его руках затянулись, тёмные синяки поблёкли, а глубокие борозды на лице разгладились, наполнились покоем, будто годы тяжёлого труда частично стёрлись. «Она… лечит его. По-настоящему.»       Хару заворожённо наблюдал, как роба старика сама собой стягивается на разрывах, будто невидимые нитки вплетаются в основу. Проступили тонкие узоры из инея, которые что тут же растаяли, оставив после себя чистую, целую материю. — Теперь ты сможешь отдохнуть по-настоящему, — прошептала она согревающим голосом. «Почему она так добра к незнакомцу? Разве демоны… бывают такими?» Она поднялась, её плащ взметнулся. Хлопнула в ладоши — точь-в-точь ломающаяся сосулька, — и в тот же миг её фигура начала распадаться на мириады белых лепестков. Они закружились, подхваченные внезапно налетевшим вихрем, и стали таять в воздухе, растворяясь, как дым. Хару шагнул вперёд, протянув руку, пытаясь поймать хотя бы исчезающий фрагмент. Пальцы сомкнулись на пустоте. — Юки… онна? — его собственный голос прозвучал чужим, сорванным шёпотом.       В ответ лишь глубокая, звенящая тишина, в которой отдавалось лишь ровное, спокойное дыхание Исао. Тогда он услышал его. Голос. Он звучал не в ушах, а где-то внутри черепа, одновременно и рядом, и повсюду, как эхо в горных ущельях: «Не забудь мои слова, Хару-кун.» Сердце юноши сделало в груди кувырок. Он резко обернулся, сканируя взглядом пустую поляну. Лишь последние, запоздалые лепестки медленно опускались на траву, исчезая при касании. «Сделаешь, как я просила… — голос продолжил, и в его бархатных глубинах вдруг запорхали игривые, опасные нотки, — …выйду за тебя замуж! «ЗАМУЖ?!»       Мысленный вопль ударил по голове обухом. Хару застыл на месте. Глаза распахнулись так широко, что заболели. По лицу, от щёк до самых мочек ушей, разлился пожар, а в ушах застучал набат собственной кров. «Это… шутка? Испытание? Или… она не шутит?!»       Он стоял, беспомощно хлопая ресницами, пока смущение накрывало его с головой. Удивительно, как его сердце ещё не разбудило Исао. «Что мне теперь делать?! Что ей ответить?!»       Единственная связная мысль билась в панике, пока всё остальное сознание было парализовано этим невероятным, оглушительным предложением.       Он сделал несколько прерывистых, глубоких вдохов, пытаясь унять дрожь в пальцах. Вокруг царила абсолютная тишина — ни дуновения ветерка, ни шёпота листвы. Лишь равномерное дыхание старого шахтёра нарушало эту звенящую пустоту. «Кажется… она и вправду ушла…» — подумал он, ощущая странное смешение облегчения и… разочарования.       И в этой внезапной тишине, среди умиротворённого сна одного и полного смятения другого, оставалось лишь эхо её слов, висящее в воздухе — невероятное, невозможное и навсегда изменившее всё.       Хару осторожно коснулся плеча старика. Лёгкое давление его пальцев скорее вопрос, чем призыв: — Исао-дзи… Вставайте. Просыпайтесь. Старик заворчал что-то сонное и нечленораздельное, но его веки тут же дрогнули и взлетели вверх. Он резко подался вперёд, хватая Хару за запястье мозолистыми пальцами: — Что стряслось? Цел? — его проницательный, несмотря на возраст и сон, взгляд сразу же отметил на и так не отличающемся загаром лице парня бледность, необычное для него выражение лица и странный блеск в глазах. — С тобой что-то произошло. Говори. Хару отвел взгляд, пальцы скрутили ткань майки: — Нет. Всё… всё в порядке. Просто… нам пора. Уже поздно. Исао медленно, с хрустом в костях, кивнул, но его глаза недоверчиво прищурились. Он потянулся, разминая спину, и вдруг застыл. Его ладонь прошлась по тому месту на груди, где ещё утром горела тупая боль от пинка надзирателя. — Странное дело… Боли как не бывало… — Его пальцы потрогали робу, которая ещё несколько часов назад висела клочьями. Теперь же она была целой, прочной, будто только что сшитой. — И одежда… Цела. Его вопросительный взгляд снова устремился к Хару, полный немого требования объяснений. Но, увидев, как юноша стиснул челюсти и отвернулся, демонстрируя непробиваемую стену, старик лишь тяжко вздохнул, опустив плечи: — Ладно, сынок. У каждого своя тайна за семью печатями. Они молча, автоматически собрали свои скудные инструменты. Обратная дорога пролегла в гнетущем молчании, нарушаемом лишь ветками под ногами. Хару шёл, уставившись в землю, его босые ноги механически обходили острые камни и корни. «Замуж… Она действительно это сказала? Или мне все привиделось от усталости?» — мысли крутились в голове бешеным водоворотом. Он дотронулся до ледяного цветка, все еще вплетенного в его волосы у виска. — «И это поручение… Как я подойду к приказчику и назову его земляным червём?» — желудок сжался в болезненный комок. Но странным образом мысль о том, чтобы ослушаться ледяную госпожу, пугала куда больше. Исао время от времени бросал на него встревоженные взгляды, но язык не поворачивался нарушить его тяжёлое раздумье. Лишь когда впереди замаячили огни лагеря, он не выдержал и положил свою руку ему на плечо: — Слушай, что бы там ни приключилось… Береги себя, парень. Держись. Главное — выжить. Хару кивнул, не находя слов. Он остановился на краю шахтного карьера, сжимая виски пальцами. В голове бушевала метель из страха, сомнений и чего-то ещё — острого, пьянящего. «И как мне теперь быть? Что мне теперь делать? Швырнуть ему в лицо помимо «червя» ещё и «душной козел» — всё равно что добровольно лезть в пасть к голодному волку.» — Он провел языком по потрескавшимся губам, вспоминая зловонное дыхание начальника, пропитанное перегаром и ещё чем-то гнилостным, будто и правда его душа живьём разлагалась. — «Хотя… всё это ещё цветочки. Мягко сказано. В бараках о нём и не такое говорят.» В памяти всплыли ночные шепотки, слухи и истории других шахтёров о том, как приказчик тех, кто осмеливался ему перечить, однажды заживо… Хару резко встряхнул головой, отгоняя образы, от которых стыла кровь. Он закрыл глаза — и перед внутренним взором снова возник ее образ: сияющие синие волосы, бледные, припорошенные инеем ресницы, и эти бездонные фиалковые глаза… «Что-то в них… знакомое? Будто я этот взгляд уже где-то видел…давно.» — Он напряг память, пытаясь поймать ускользающий образ, но тот таял, как снежинка на ладони. Оставалось лишь смутное, но неотступное чувство — будто тончайшие ледяные нити от того взгляда уже опутали его душу. Хару судорожно сглотнул, ощущая, как в груди разливается противоречивое тепло. «Черт, да я и правда хочу… Хочу увидеть её мир. Узнать, каков на вкус настоящий ветер и снег с гор, а не эта удушающая шахтная пыль. Хочу…» Мысль оборвалась, когда он представил её реакцию на свою трусость. «Назовёт жалким хвастунишкой? Посмеется? Или…» — В воображении возникла жутковатая картина: он, обращённый в статую изо льда, один из многих «трофеев» в её чертоге. Вечное напоминание о том, что будет, если не выполнять обещания. Но тут же отголоском в памяти прозвучал ее полный насмешки голос: «…выйду за тебя замуж!» Хару фыркнул. Жар снова хлынул ему в лицо. «Невеста… Звучит… куда привлекательнее, чем вечность в виде памятника самому себе.» — Он резко выпрямился, сжав кулаки. — «Чёрт с ним! Была не была! Сделаю, как она велела. Если уж мне суждено сегодня сгинуть — пусть последним, что я увижу, будут её глаза…»