Холодное сердце и огненная душа

      Влажный утренний туман ещё цеплялся за землю, оседая на грязных брезентовых палатках и унылых фигурах шахтёров. Они собрались на грязной площадке на плацу и перед спуском в шахту. Хару стоял в первых рядах, его бледное, обычно выражающее усталую покорность, лицо необычайно сосредоточено. Глаза цвета ночного неба горели изнутри твёрдым огнём решимости. Кончики его пальцев то и дело тянулись к виску, касаясь вплетённого в белую прядь ледяного цветка — того самого, что подарила Юки-Онна. Прикосновение к хрустальным лепесткам, излучавшим едва уловимый холодок, придавало ему сил. «Сегодня. Всё изменится сегодня», — Мысль отдавалась в висках навязчивым, учащённым ритмом, в такт сердцу. Его покрытые старыми и новыми шахтёрскими мозолями, ладони, сжимались и разжимались. Внезапно раздался отвратительный скрип несмазанных колёс — из утренней мглы выплыла телега, запряжённая тощей, облезлой клячей. На облучке, горой грязного мяса, восседал Гродан. Его массивная фигура безвольно раскачивалась в такт ухабистой дороге, как медведь на ветке. Толпа замерла в едином, безмолвном порыве. Даже наполненный сонным шёпотом людей воздух стал тише — будто все разом перестали дышать. Хару боковым зрением заметил, как дрожит натруженная рука старого Исао, стоящего рядом. Как испуганно сглатывает молоденький Рикито. Как десятки плеч вокруг непроизвольно сгорбились, сняв шапки и вжимая головы в шеи, принимая униженную позу добычи. Гродан тяжко спрыгнул с телеги, и земля содрогнулась под ударом его подбитых железом сапог. Его изрытое оспинами и прожилками лопнувших капилляров лицо, кривилось в привычной гримасе брезгливого недовольства. Жёлтые, пропитанные табаком усы шевельнулись, когда он изрыгнул хриплое: — Ну что, мясо шахтёрское, готовы к… Фраза оборвалась на полуслове. Его маленькие, свиные глазки, запрятанные в складках жира, сузились и прилипли к сделавшему шаг вперёд Хару. — Ты чё, сопляк недоделанный… — начал Гродан налитым липкой яростью голосом.       Но Хару уже поднял голову. В этот момент он видел не только уродливую, перекошенную физиономию приказчика. Перед его внутренним взором стоял другой образ — синие волосы в хвосте через плечо, развевающиеся на ветру знаменем, и губы, сложенные в таинственную, ободряющую улыбку. «Для тебя… Только для тебя.» — пронеслось в голове вихрем, и Хару расправил плечи, ощущая, как с них спадает невидимое ярмо. — Слушай сюда, земляной червь. Тишина на площади стала абсолютной, гробовой. Сзади донёсся испуганный, сорванный шёпот Исао: — Хару, нет! Одумайся! Но было поздно. Слова, отлитые в лёд её волей, уже лились из его уст: — Я, Юки-Онна, истинная хозяйка этих долин и ущелий, приказываю тебе свернуть твою жалкую деятельность и убраться с моего рудника. Это мой дом. Каждый твой взрыв — это рана на его теле. Каждая выкопанная тобой жила — вырванный нерв. Продолжишь в том же духе — и я не стану тебя убивать. Я просто отниму всё, ради чего ты это затеял. Все самоцветы, всё золото, что, к слову, принадлежит мне, я упрячу так глубоко, что ни ты, ни твои потомки до скончания веков не смогут найти и пылинки.       Гродан стоял, словно громом поражённый. Его лицо прошло стадии от изумлённой бледности до апоплексического багрового оттенка. — Ты что, пьян, сучонок? Или крыша поехала? — его рёв прокатился по площади, заставляя людей отшатнуться. Из его перекошенного рта вылетели брызги гнилой слюны: — Какая ещё Юки-онна?! Это ТЫ мне такие слова говоришь?! Да я тебя в самой глубокой штольне сгною! Крысы кости твои обглодают! Он сделал тяжёлый шаг вперёд, сжав массивный, величиной с голову ребёнка, кулак, готовый размазать дерзкого юнца по грязи.       Но Хару не дрогнул. Не отступил ни на пядь. Его бледное лицо осталось спокойным и отрешённым. «Странно… где же страх?»       Вместо привычного леденящего ужаса в груди разливалось странное, двойственное ощущение — теплое, как первая надежда, и прохладное, как прикосновение её пальцев. Ему казалось, будто невидимые ледяные руки мягко поддерживают его сзади, а в самой гуще теней, у кромки леса, мелькнул знакомый, сияющий силуэт. — Воля твоя, — произнёс Хару. Его голос звучал удивительно ровно, без единой нотки робости. Как удар хрусталя о камень. — Я лишь передал то, что было велено. Гродан аж затрясся от немой, всепоглощающей ярости. Тучное тело заходило ходуном, лицо стало цвета запёкшейся крови, жилы на шее набухли, как канаты, и застучали. — ВЫПОРОТЬ! — заревел он, так что, казалось, содрогнулся сам туман, размахивая руками. С него слетела потрёпанная шляпа, открывая проплешину. — Выпороть его до полусмерти! А потом в самый глухой штрек! На цепь! Чтоб подох, как падаль! Среди шахтёров поднялся испуганный, приглушённый ропот. Старый Исао сжал мозолистые кулаки, но не посмел сделать шаг вперёд. Рикито закрыл лицо руками, мелко трясясь и шепча молитву. Остальные лишь переглядывались, в их потухших глазах читался один и тот же немой, потрясённый вопрос: «Неужели? Неужели он и правда видел Хозяйку Гор?» Хару стоял прямо, непоколебимый, чувствуя, как ветерок играет его белыми прядями и остывающими щеками. «Она наблюдает. Она верит в меня. Значит, я выдержу.»       Едва последний отголосок рёва Гродана затих, двое верзил в потёртых до блеска кожанках молниеносно ринулись вперёд и набросились на Хару. Их руки-молоты впились в его худые плечи с такой силой, что раздался неприятный щелчок в суставах мальчика. «Вот оно. Начинается.»       Их пальцы рванули вниз его с треском разорвавшуюся майку, обнажая бледную спину, испещрённую старыми, побелевшими шрамами — немыми свидетельствами прошлых «уроков». Но странное дело — когда первая плеть со свистом рассекла воздух, Хару лишь моргнул. Ожидаемая волна обжигающей боли не пришла. Вместо неё по коже разлилось странное, гипнотическое онемение, будто кто-то незримый провёл по ней ледяными пальцами, замораживая нервные окончания. «Это… её защита? Её дар?» — Хару поднял голову, и его взгляд инстинктивно устремился к опушке леса. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву, на мгновение сплелись в обманчивый, танцующий силуэт — будто там, в тени, стояла она и наблюдала. С каждым новым ударом, оставляющим на коже кровавые полосы, его сознание словно отдалялось от тела. Истеричные вопли Гродана, приглушённые вздохи толпы, даже металлический привкус крови на губах от закушенной щеки — всё это превращалось в далёкий, невнятный шум, будто происходило с кем-то другим, за толстым стеклом. «Интересно, она видит это? Видит, как я не кричу? Довольна ли она мной?..» — Мысли путались, возвращаясь к её фиалковым глазам, к тому невероятному обещанию, что звенело в ушах слаще любой музыки. — «А если это всего лишь забава для неё? Если я всего лишь игрушка?..» — Смотри-ка, молчок, как рыба! — хриплый возглас одного из надсмотрщиков вырвал его из оцепенения. Хару машинально повернул голову и встретился взглядом с Исао. В мутных глазах старика стояли слёзы, а губы беззвучно шептали: «Зачем, сынок? На кой чёрт?» Вместо ответа губы Хару сами собой растянулись в улыбку. Безрассудную, больше подходящую безумцу, чем человеку под болезненной и унизительной пыткой. Эта улыбка была настолько неуместной, что даже закалённые в жестокости надзиратели переглянулись в замешательстве. Когда экзекуция закончилась, он даже не сразу осознал, что его уже волокут прочь. По спине струилась тёплая кровь, но отрешённость не покидала. Лишь когда в кромешной тьме заброшенной штольни железные кандалы с оглушительным, финальным лязгом сомкнулись на его лодыжке, приковывая к сырой стене, до сознания наконец дошло: «Я сделал это. Я передал её слова. Теперь… теперь её очередь.» «Новый надзиратель, приведший меня сюда, тоже собака не последняя. Да простят меня все собаки этого мира за данное сравнение. Но так уж у нас там было принято говорить. Отребье, для которого у меня не найдётся достойного сравнения в мире людей или зверей. Привел меня тогда в место хуже некуда. Швырнул в каменный мешок, где вода доходила почти до колен, хлюпая под ногами с противным чавканьем. Воздух спёртый, пахнет плесенью и смертью. Кристаллов, сразу видно, здесь нет. Давно бы уже пора этот участок бросить. Жила давно истощилась. И теперь это место использовали как карцер. Приказ исполнили и приковали меня к вбитому в стену ржавому кольцу. Длинная, тяжёлая цепь, звено к звену, змеёй уходила в чёрную воду. Уж не знаю, было ли это обычной практикой для того времени или только нам так нам особенно «повезло» с изобретательностью Гродана. Всячески тогда над человеком галились. Если нас вообще считали людьми.»       Хару медленно опустился на корточки. Цепь звякнула, вода обняла. Кругом полная темнота. В тишине, нарушаемой лишь мерным падением капель с потолка и собственным прерывистым дыханием.       Он медленно провёл взглядом по своему новому каменному гробу, и на его губах изобразилось нечто среднее между гримасой боли и усмешкой. Ледяная вода, поднимаясь выше щиколоток, просачивалась сквозь дыры в брошенных ему кем-то ранее стоптанных башмаках, заставляя ёжиться от пронизывающего холода. «Новый надзиратель. Та же мразь, что и Гродан, лишь обёрнутая в другой кожаный фартук. Разница лишь в оттенке жестокости.       Его взгляд скользнул по покрытым чёрной плесенью стенам. Редкие, чахлые кристаллы едва поблёскивали в луче одинокого, висящего на крюке, фонаря. «Даже крысы сбежали бы отсюда. А меня прислали… Наверное, в их глазах я ниже крысы.» Надзиратель, коренастый детина с лицом, напоминающим обугленную котлету, с довольным рычанием защёлкнул тяжёлый замок на железном ошейнике. Цепь звякнула, падая в воду. — Ну что, призрак. — Его дыхание также пахло гнилыми зубами и луком. Он плюнул, и слюна, густая и желтоватая, растворилась в мутной воде у ног Хару. — Добудь. Нам. Кристаллы. Много. Если, конечно, твои тонкие ручонки на такое способны. Последние слова он произнёс с притворной, слащавой заботливостью, от которой у Хару свело желудок. «Собака… Нет, все честные псы мира оскорбились бы, если бы их сравнили с этим уродом.»       Он наклонился и поднял кирку. Первый удар о камень отозвался в его теле гулом, пробежав по незажившим ранам на спине и плечах. Второй — заставил стиснуть зубы, дабы не вскрикнуть. Но к десятому удару что-то изменилось. Острая, рвущая боль начала отступать, сменяясь странным, прохладным онемением, будто по его избитой коже провели призрачной рукой, замораживая. «Она… Она здесь? Рядом?»       Хару огляделся, вглядываясь в окружающий мрак, но видел лишь сырые камни и отсвет фонаря. И тогда стена вздохнула. Не грохотом обвала, а лёгким, мелодичным звоном. После очередного удара кирки каменная порода не рассыпалась обломками. Она расцвела. Их трещин хлынул сверкающий поток — не единичные, убогие камешки, а настоящий ослепительный, идеальный дождь. Они сыпались вниз градом, звеня, скапливаясь у его ног сияющей горкой, смеясь над законами природы. Хару стоял, не в силах пошевелиться, ощущая, как мир вокруг него перестраивается. Хлюпавшая под ногами вода… начала исчезать. Испаряясь без дыма и пара, обнажая сухой, чистый пол. А темнота — вечный житель штольни — отступила. Стены засветились изнутри голубоватым сиянием, и в нём заиграли миллион ледяных прожилок. Жалкий фонарь на стене померк, его свет стал ненужным в этом внезапно рождённом сиянии. «Так вот как ты исполняешь свои обещания…» — мысль пронеслась тихой, потрясённой волной. На его лице, испачканном грязью и кровью, дрогнули уголки губ.       Он медленно наклонился и поднял один из кристаллов. Он был идеально чист, без единого изъяна, и его форма… это была не грубая грань, а изящная, сложная снежинка, вырезанная рукой искуснейшего ювелира. Она лежала на его ладони, излучая лёгкий холодок и переливаясь в свете волшебного сияния, наполнявшего пещеру.       Где-то в самой толще камня, словно эхо из другого мира, прозвучал знакомый смех — хрустальный, переливчатый, рождённый из звона сталкивающихся льдинок. Ледяной цветок в волосах Хару ослепительно вспыхнул, и в воздухе вокруг них закружились первые снежинки — не земные, тяжёлые, а лёгкие, как пух, мерцающие собственным сиянием. Тысячи невидимых иголочек мороза коснулись его кожи, и знакомое покалывание пробежало по лицу. «Она. Это она. Значит, правда… она была рядом. Всегда.» — Сердце бешено заколотилось, дыхание перехватило, когда перед ним, переливаясь в свете кристаллов, материализовалась её фигура. Синие волосы колыхались в такт незримому дыханию пещеры, а плащ из инея медленно опадал на землю. «Она здесь. Со мной.»       Он не смог сдержать улыбку — настолько широкую и светлую, что забыл о боли, о грязи, о цепях. — Благодарю, Хару-кун, — её голос был музыкой, сотканной из зимнего ветра и звона сосулек. Она хлопнула в ладоши — один раз, другой, и с каждым хлопком в воздухе вспыхивали и множились сияющие снежинки, образуя вокруг них вращающуюся сферу из света и холода. — Ты был великолепен. Справился куда лучше, чем я ожидала. Она сделала шаг вперёд, и Хару почувствовал, как по спине пробежали мурашки — не от страха, а от предвкушения и странного восторга. — Не струсил. Не сломался. Хорошо врезал тому душному козлине, — уголки её губ дрогнули в довольной, хищной ухмылке. Но затем её выражение смягчилось, а в фиалковых глазах промелькнула тень. — И прости… что позволила им поднять на тебя руку. Внезапно её глаза потемнели, зрачки вытянулись в вертикальные щели, как у разъярённой кошки. Лицо исказилось чем-то первобытно-жестоким. Пальцы сжались, и он увидел, как её ногти стали длиннее и острее, готовые вцепиться в глотку и разорвать плоть. — Боюсь, я не смогла бы остановиться. Хару невольно отпрянул, и это движение вернуло её к себе. Зрачки снова стали круглыми, ярость бесследно растаяла, а на фарфоровых щеках выступил смущённый, лёгкий ало-голубой румянец. — Ну что ж, — она протянула к нему руку, и он заметил, что её ногти всё ещё хранили лёгкую, опасную заострённость, — Пойдём, мой храбрый женишок? Пора показать тебе моё приданое. Теперь моя очередь сдержать слово. Лёгким взмахом пальцев она заставила кристаллы в пещере вспыхнуть. Хару зажмурился, ослеплённый, а когда открыл глаза — она уже стояла перед ним на корточках, их лица оказались на одном уровне. «Так близко…» — кровь ударила в виски. Он видел каждую деталь: иней на ресницах, тончайшие, выгравированные морозом узоры на коже висков, лёгкая дымка пара из её полуоткрытых губ, касающееся его лица. — Не шевелись, — её шёпот был ласковым, но не терпящим возражений. Её пальцы скользнули к железному ошейнику на его лодыжке. Раздался мелодичный звон и массивный замок разомкнулся, словно сделанный изо льда, растрескавшегося под первым лучом солнца. Цепь с грохотом упала на камень. — А теперь повернись, — в её голосе вновь зазвучали те самые, древние и повелительные нотки. Хару, подчиняясь, медленно повернулся. Дрожащими от волнения пальцами стащил с себя остатки испачканной кровью и потом майки. Обнажённая спина покрылась мурашками не только от холода подземелья — её пристальный взгляд буквально прожигал кожу. Но когда её пальцы коснулись ран, он ожидал боли, а получил… невыразимое облегчение. Её прикосновение подобно свежему, чистому снегу на воспалённой коже — охлаждающее, успокаивающее, исцеляющее. Он чувствовал, как под её ладонью плоть затягивается, смыкаясь без шрамов, будто время потекло вспять, стирая все следы многолетних страданий. — Готово, — она обошла его, оценивая свою работу с видом довольного художника. В глазах светилось профессиональное удовлетворение. — Ну как? Всё в порядке? Хару осторожно, почти не веря, провёл рукой по спине. Кожа идеально гладкая. Ни крови, ни свежих полос, ни старых следов от плетей. Ничего. — Спасибо, — выдохнул он, и слово повисло в воздухе, превратившись в маленькое облачко пара. Юки-онна улыбнулась, и в этот миг все страхи, все леденящие душу легенды о снежных демонах рассыпались в прах. Перед ним стояла не монстр, не призрак… «Так кто же она?» — Он поймал себя на том, что следит, как цвет её радужки переливается с глубокого фиалкового на цвет неба в час сумерек, напоминающий его собственный. — Ну что, мой ненаглядный женишок, — её голос прозвучал с такой тёплой, почти нежной интонацией, что у Хару от крови, ударившей в голову, зазвенело в ушах. — Не заставим же мой будущий дом ждать? Пора. Её последние слова, сказанные с лёгким, кокетливым подъёмом, повисли в воздухе. «Неужели… она и вправду всё это серьёзно?»       Когда Юки-онна протянула к нему руку — изящную, с длинными, почти невесомыми пальцами — Хару не колебался ни секунды, не желая заставлять её ждать. Его покрытая окаменевшими мозолями от работы в шахтах ладонь, встретила её холодную кожу с решимостью, удивившей даже его самого. В точке соприкосновения миры столкнулись. Волна противоречивых ощущений пронзила их обоих. Живое тепло его крови встретилось с вечным холодом её ауры, создавая почти осязаемые завихрения в воздухе, что засиял и заискрился. Хару почувствовал, как приятная, успокаивающая прохлада растекается по его руке, в то время как её бледные пальцы под его касанием словно впитывали жизнь, приобретая едва уловимый, нежный розовый оттенок. — Твои руки… — её голос прозвучал так, будто она впервые прикоснулась к чему-то столь хрупкому и тёплому. — Они такие живые. Горячие. — Фиалковые глаза то опускались к их сплетённым пальцам, то поднимались к его лицу, с любопытством изучая каждую эмоцию. — Прости. Тебе, наверное, некомфортно. Она сделала робкое движение, чтобы отстраниться и освободить руку, но Хару к собственной неожиданности, сжал её пальцы сильнее, не позволяя уйти. — Нисколечко, — его улыбка была безоружной и искренней, а глаза сияли такой тёплой уверенностью, что даже воздух вокруг смягчился. Осторожно, давая ей возможность отступить, он переплел её пальцы между своими, тоже бледными, хоть и не как у неё, испещрёнными мелкими шрамами и царапинами. «Словно лёд и пламя. Две половинки, которые не должны сходиться… но так идеально подходят друг другу.», — Он чувствовал, как их температуры начинают находить хрупкий баланс, создавая между их ладонями идеальное, комфортное равновесие. — Веди, красавица, — прошептал он, и эти слова заставили танцующие вокруг снежинки замёрзнуть на миг в воздухе, прежде чем снова закружиться в ускоренном темпе. Юки-онна застыла. Её ресницы дрогнули, а на фарфоровых щеках выступил тот самый, едва заметный румянец, который сводил его с ума. Девушка повернулась к мшистой, сырой стене шахты. Подняв ладонь, приложила к грубому камню. Там, где кончики её пальцев коснулись породы, возникли ажурные, серебристые узоры инея, сложные, как паутина. — Откройся, — её шёпот прозвучал иначе — многоголосым эхом, идущим из самых глубин веков и камня. Камень ответил ей треском, покрываясь сетью мерцающих трещин. И тогда тяжёлая, монолитная стена бесшумно и плавно отъехала в сторону, словно валуны были не тяжелее пёрышка в её присутствии. За ней открылся зияющий проход, залитый призрачным сиянием. — Идём, — обернувшись, она улыбнулась Хару, и в этот миг свет из прохода озарил её лицо, делая кожу полупрозрачной. Они шагнули внутрь, и Хару невольно задержал дыхание. Она шла впереди, её белый плащ развевался за спиной крыльями полярной совы. Он шёл следом, ощущая, как с каждым шагом знакомая шахта преображается, сбрасывая грязные одежды и являя миру скрытое великолепие. «Так вот что она защищала. Это не просто пещера… Это её дом.»       Бесконечные коридоры уступали место просторным залам и дверям. Стены сверкали вкраплениями кристаллов всех оттенков радуги: глубокие изумрудные переливы сменялись золотыми всполохами, синие бездны растворялись в нежных сиреневых тонах. Повсюду — изящные, замысловатые изображения снежинок и белых роз, выгравированные на камне или сложенные из сверкающих самоцветов. — Невероятно… — вырвалось у Хару, когда он кончиками пальцев коснулся резного ледяного узора на стене. Под его прикосновением кристалл на миг вспыхнул. Юки-онна остановилась, и её глаза засияли с новой, тёплой глубиной: — Это лишь прихожая. Хочешь увидеть сердце моего мира? Она подвела его в центр огромного зала, стены которого сплошь покрыты жилами сияющего кристалла. Кончиками пальцев она коснулась поверхности, и от её прикосновения по всему помещению пробежала волна света, заставляя кристаллы петь тихий, хрустальный хор. — Мы сейчас прямо под той штольней, где ты… работал, — её голос дрогнул на последнем слове, в нём слышалась невысказанная горечь. Она повернулась к Хару, и в её глазах, как в глубине ледника, отражались мерцающие отсветы. — Вот почему те слова были так важны. Его кирки… они уже бились в самые последние опоры этого свода. — Она подняла руку, указывая на арочный потолок, испещрённый сияющими жилами. — Ещё немного… и мой единственный дом рухнул бы мне на голову, похоронив всё, что я есть. Её пальцы внезапно сжались в кулак, и в тот же миг по потолку, с тихим, угрожающим скрежетом, пробежала сеть тонких трещин. Но она лишь сомкнула веки, сделала глубокий вдох, и трещины тут же исчезли, будто разгневанный камень послушно подчинился её воле. Когда она снова открыла глаза, в них плескалась беззащитная, животная боль. — И сколько… ты здесь? — — голос Хару прозвучал приглушённо, растворяясь в тишине ледяного чертога. Его взгляд скользил по стенам, где иней лежал вечными узорами, ни разу не тронутый дыханием тепла. Юки-Онна замерла. Её синие ресницы, похожие на заиндевевшие паутинки, опустились, отбрасывая голубоватые тени на мраморную бледность щёк. — Сколько? — её губы дрогнули в чём-то, похожем на улыбку, но лишённом радости. Она провела рукой по воздуху, и пространство перед ними содрогнулось, рождая призрачные, мерцающие фигурки — силуэты в одеждах давно забытых эпох, тени тех, кто когда-то бродил по этим горам. — Я не веду счёт годам. Они для меня — как снежинки в метели. Одна, другая, тысяча… все одинаковые. — Фигурки растаяли, не успев обрести ясные черты. — Я не привыкла к гостям. У меня нет ни семьи, ни родичей, чтобы звать в гости. Так что ты… — её голос сорвался на полутоне, став тише, — …мой первый. Первый, кто переступил этот порог. Она резко отвернулась, и её плащ взметнулся, когда она взмахом руки распахнула перед ними новую дверь. Комната, в которую они вошли, была поразительна. Это была кухня, но созданная воображением духа зимы. Всё здесь было вырезано изо льда высочайшего качества: изящный стол с ножками, извивающимися, как сплетённые виноградные лозы, два кресла с высокими спинками, каждая из которых представляла собой уникальную, ажурную снежинку. Даже «огонь» в очаге был застывшим, синим и переливающимся пламенем, которое не горело, а светилось холодным внутренним светом. — Присаживайся, — её приглашение прозвучало с непривычной, лёгкой неуверенностью, будто она произносила эти слова впервые. Хару сделал шаг. Его свободные от сброшенной ранее обуви ноги ноги уверенно стояли на зеркально-гладком полу, а из его губ больше не вырывалось облачко пара. «Словно моё тело… привыкает. Становится частью её мира.» - Он опустил взгляд на свои пальцы, лежавшие на столешнице, и увидел, что они оставляют на идеальной ледяной поверхности едва заметные матовые следы — отпечатки живого тепла, которое медленно таяло, уступая место прохладе. Юки-Онна с неестественной, почти церемонной грацией выдвинула для него ледяной стул. Зрелище снежного духа, пытающегося воспроизвести светские манеры, было настолько трогательным и нелепым, что Хару не смог сдержать мягкую улыбку. Её пальцы на мгновение задержались на резной спинке его кресла, словно проверяя его прочность. — Давай… поговорим, — её голос смягчился, в нём слышалась та самая, редкая застенчивость. Она поправила невидимые складки на своём тёмном платье и опустилась на стул напротив. Хлопок её ладоней прозвучал коротко и звонко, точно лопнула огромная сосулька. В воздухе вспыхнули знакомые синие огоньки, но на этот раз их танец был иным — они кружились в сложном, почти церемонном менуэте, прежде чем сойтись над столом и превратиться в изысканную сервировку. На ледяной поверхности появились диковинные яства: прозрачные, как горный хрусталь, фрукты; суп, в котором плавали съедобные, хрупкие снежинки; главное блюдо — запечённая рыба, покрытая тончайшей хрустящей корочкой изо льда, но от которой вверх тянулись струйки тёплого, соблазнительного пара. — Угощайся, — она сделала широкий, приглашающий жест, и Хару отметил, как в этой домашней обстановке её движения стали более плавными, менее сдержанными. Она даже слегка покачивалась на стуле, болтая ногой — странно юное и беззаботное поведение для древнего, могущественного существа. Он осторожно взял ледяную вилку, которая оказалась на удивление удобной в руке, и отломил кусочек рыбы. Вкус взорвался на языке — морская свежесть, но без малейшей ледяной остроты, с тёплым, пряным послевкусием чего-то незнакомого и чудесного. — Ну что… — она перекатывала в пальцах виноградную ягоду, выточенную изо льда, не поднимая глаз. — Осмотрел моё приданое? — Осмотрел, — Хару медленно отложил приборы, чувствуя, как лёгкий, почти неосязаемый ветерок играет его белыми прядями. Комната, вся состоящая изо льда и холода, вдруг показалась ему невероятно, до боли уютной. — И?.. — её ресницы дрогнули. — Не передумал насчёт… женитьбы? — её взгляд наконец встретился с его, и в глубине фиалковых глаз светилось что-то беззащитное и робкое, совершенно не вяжущееся с её силой и возрастом. Хару сделал глубокий вдох: — Почему я, Юки-Онна? — его голос предательски дрогнул. Он сжал свои грубые, исцарапанные руки на коленях. — Почему не кто-то… другой? Достойнее? Сильнее? Твоё приданое… им позавидовали бы короли. А я… — он с горькой усмешкой посмотрел на свои ладони, — что я могу предложить? Даже имени своего настоящего не знаю. Я никто. Юки-Онна застыла. Её пальцы, изящные и бледные, потянулись через стол, почти, почти касаясь его сжатых кулаков. Ледяной кубок рядом с её локтем вдруг издал тихий хруст, покрываясь паутиной тончайших трещин. Она вздрогнула и поспешно убрала руку, и кубок мгновенно восстановил свою идеальную, гладкую форму. — Разве… разве сокровища имеют значение? — её шёпот был тише шелеста падающего снега. Она смотрела не на него, а на собственные пальцы, вцепившиеся в край стола. — Если за всю мою долгую жизнь… никто и никогда не посмотрел на меня и не назвал просто… девушкой.       Она подняла на него глаза, и в них не было ни могущества, ни насмешки — лишь чистая, незащищённая надежда. — Мне не нужно твоё золото, Хару. Мне не нужны твои титулы. Мне нужен… твой ответ. Только он.       Она сделала странное движение — — её рука дрогнула и, не дойдя до него, опустилась, сжимая складки тёмного платья. Её осанка, всегда королевская, согнулась, плечи подались вперёд, словно под невидимой тяжестью. — Может… — голос её дрогнул, и она замолчала, будто подбирая слова, которых у неё не было. — Может, ты позволишь мне просто… быть рядом? Не как невесте, — поспешно добавила она, и в тот же миг голубые огоньки, освещавшие зал, померкли, их сияние стало призрачным и тусклым, словно подстраиваясь под её угасающую надежду. Хару заметил, как изменилась сама ткань её речи — исчезли вековая мудрость и властность, их место заняла робкая, почти человеческая неуверенность. Её пальцы, не находя опоры, выводили на ледяной столешнице причудливые, мгновенно тающие узоры. — Я понимаю, как это должно звучать, — продолжила она, и в её голосе, всегда таком звонком, появились тихие, хрупкие обертоны, которые резали слух. — Мы едва знакомы… Ты, наверное, никогда не видел никого… подобного мне… Да и ты… ты ещё так молод… Её голос окончательно оборвался, затерявшись в тишине. Воздух в комнате стал ощутимо холоднее, и Хару с внезапной, ослепляющей ясностью осознал: перед ним не всемогущий дух гор. Перед ним — одинокая девушка. Впервые за бесчисленные годы рискнувшая обнажить своё одиночество. — Если ты откажешь… — она наконец подняла на него глаза, и в их фиалковой глубине светилось что-то, от чего его собственное сердце сжалось в ледяной комок, — …я всё равно исполню своё обещание. Я помогу тебе. Обещаю. Эти слова, произнесённые с тихой, безоговорочной преданностью, повисли в воздухе. И ледяные стены вокруг, казалось, прошелестели в ответ, выдохнув облачко искрящейся пыли. В этот момент ледяной кубок, стоявший между ними, с тонким, хрустальным звоном разлетелся на тысячи осколков. Хару резко поднялся, его стул с грохотом опрокинулся назад. Его покрытые шахтёрскими шрамами руки, накрыли её тонкие, холодные пальцы, вцепившиеся в край стола. — Да. — Его голос, обычно такой сдержанный, прозвучал с силой, способной раскалывать скалы. — Я согласен. Беру тебя. Юки-Онна резко вскинула голову. Её аметистовые глаза расширились, поглощая весь свет чертога, отражая в себе сияние миллионов кристаллов. Губы приоткрылись в безмолвном вопросе, и лишь лёгкое, трепетное облачко морозного пара вырвалось в пространство, разделявшее их. — Мне всё равно, — продолжил Хару, сжимая её пальцы так крепко, что лёд под его ладонями начал таять, наполняясь теплом, — кто ты — дух, демон или сон моего измождённого рассудка. Пусть весь мир сочтёт меня безумцем. У меня ведь и так ничего не было. Ни имени, ни прошлого, ни крова над головой… — Его голос дрогнул, но не от слабости, а от странного, освобождающего озарения. — Но когда ты рядом… Он внезапно замолчал, почувствовав, как её ладонь в его руке задрожала — не от привычного холода, а от чего-то нового, незнакомого. Крошечные кристаллики инея на её ресницах замерцали и начали таять, превращаясь в бриллиантовые капли, скатывающиеся по фарфоровым щекам. — Ты… плачешь? — прошептал он, поражённый. Он не мог и представить, что ледяной дух способен на слёзы. Не позволяя ей опомниться, он прижал её руку к своей груди, прямо к тому месту, где сердце билось с такой силой, что, казалось, могло растопить вечную мерзлоту. — Я не знаю, что ждёт нас впереди, — слова лились из него свободно, как первая весенняя вода, — но в этом… в этом я уверен. Словно мы знали друг друга целую вечность. Словно… — он сделал шаг вперёд, и их лбы почти соприкоснулись, — …словно я наконец отыскал ту часть себя, о существовании которой даже не догадывался. В этот миг весь чертог содрогнулся. Кристаллы на стенах вспыхнули ослепительным каскадом всех оттенков синего и голубого, а с высокого сводчатого потолка посыпался мягкий, искрящийся снег. Он кружился вокруг них в медленном, завораживающем танце, словно сама гора благословляла этот союз. — Оно… такое живое, — её шёпот был полон благоговейного ужаса и изумления. Её фиалковые глаза расширились, когда ледяные пальцы ощущали под грубой тканью его майки бешеный, неукротимый ритм. — Такое горячее… Неужели… так и бьётся человеческое сердце? Её потрясённый взгляд медленно пополз вверх, встречаясь с его глазами. И тогда печальная маска на её лице растаяла, уступая место чему-то хрупкому и невероятно тёплому. Уголки её губ дрогнули, сложившись в первую по-настоящему беззащитную улыбку. А на белоснежных, идеальных щеках проступил нежный румянец — точь-в-точь как отблеск далёкого заката на нетронутом снежном поле. — Наши души… они уже были знакомы, — её голос прозвучал как эхо из далёкого прошлого, тёплое и знающее. Она слегка склонила голову, и синие пряди, словно живые, выскользнули из-под чёрной ленты, скрывая часть её лица в таинственной тени. — Но твоя человеческая память… наверное, стёрла те мимолётные встречи.       Её пальцы сплелись в беспокойном жесте, когда она продолжала, словно признаваясь в давней тайне: — Я… наблюдала. Все эти долгие зимы. С того самого дня, когда тебя, худенького и испуганного, пригнали в шахты. — В глубине её фиалковых глаз мелькнула тень чужой боли. — Пыталась оберегать. Отводила камнепады, нашептывала ветру убаюкивающие песни, когда ты засыпал измождённый… Хотя это и было сложно, оставаться незримой тенью. Она отвернулась, и голос её стал тише, превратившись в шёпот: — Та, что оставила меня здесь… Её лица я не помню. Лишь голос, холодный и безжалостный, как февральский ветер: 'Это твоё место отныне. Не являй свой лик смертным'. — Её руки сжали складки чёрного платья. — Но эти чертоги изо льда никогда не были домом… Пока в них не вошёл ты.       Юки-Онна робко подняла на него взгляд, и в её глазах плескалась неуверенность: — Я так старалась постичь ваши, человеческие, обычаи… Надеюсь, моих скудных знаний хватило, чтобы не отпугнуть тебя окончательно? Она сделала паузу, давая тишине заполнить пространство между ними, прежде чем спросить ещё тише, почти неслышно: — Ты ведь слышал… о душах, что от века предназначены друг для друга? — Уловив его безмолвный кивок, её глаза вспыхнули, словно два аметиста, поймавшие первый луч солнца. — Вот видишь… Потому ты. Только ты. Внезапно выражение её лица смягчилось, стало почти игривым: — Пусть поначалу и дёрнулся, как тот приказчик при виде меня… Но разница в том, что ты посмел выдержать мой взгляд. — Её холодные пальцы, лёгкие, как прикосновение снежинки, коснулись его щеки. — И разглядел за духом снегов… просто меня. Подняв на него взгляд, она застыла. В её сиреневых очах, бездонных, как небо в полночь, отразилось его лицо — и вдруг Хару с пронзительной ясностью осознал, что видел это отражение прежде. Не здесь, не сейчас. В смутных осколках детских воспоминаний, в тех странных мгновениях на заснеженном дворе приюта, когда ему казалось, что за ним с нежностью и грустью наблюдают из самой гущи метели. «Вот откуда это чувство… Эта уверенность, будто я знаю её целую вечность.» И тогда в его груди что-то щёлкнуло — словно древний замок, годами сковывавший его сердце, наконец поддался, выпуская на свободу все те спрятанные чувства, что он и сам боялся признать. Её красота была завораживающей — не просто приятной глазу, а гипнотической, мистической. Каждое её движение было похоже на танец снежинки в свете луны, а в глубине её глаз скрывались целые миры, укрытые вечным инеем. Но больше всего его потрясла её доброта. Она исходила от неё волнами, проявляясь в каждом жесте: в том, как её холодные пальцы с неземной осторожностью касались его старых шрамов, словно боясь оживить боль; в том, как трепетала её губа, когда она замечала его голодный взгляд, блуждающий по скудной похлёбке в столовой; в той нежности, с которой она поправляла его выбившиеся белые пряди. — Ты смотришь на меня… — прошептал Хару, чувствуя, как жар разливается по его щекам, — …словно я нечто бесценное. Юки-Онна в ответ лишь чуть склонила голову. — Потому что это правда, — её шёпот был так тих, что он скорее прочитал слова по движению её губ, чем услышал. Но больше всего его пронзили её глаза. В них жила тоска. Не проходящая печаль, а вековая, укоренившаяся в самой глубине души. Зеркала, в которых он с изумлением узнал собственное отражение — не внешнее, а то самое, что таилось в самых потаённых уголках его собственного сердца, в те ночи, когда он в одиночестве смотрел на луну из окна барака. — Мы… мы же одинаковые, — вырвалось у него, когда осознание накрыло его с головой.       Юки-Онна замерла. Её ресницы, тронутые инеем, дрогнули. — Родственные души, — поправила она мягко, и в её голосе впервые прозвучала неуверенность, смешанная с надеждой. — Я ждала… так долго ждала. Боялась, что никогда не найду того, кто разглядит за маской духа… просто меня. Не монстра, не божество… а ту, что я есть.       Хару почувствовал, как по его груди разливается тёплое, умиротворяющее чувство, которого он никогда прежде не знал. — Ты не чужая, — сказал он, его рука нашла её и сжала. — Ты… как тот дом, о котором я всегда мечтал, но никогда не имел.       Она прижала его ладонь к своей груди. Сквозь тонкую ткань платья он ощутил слабое, ритмичное пульсирование — непохожее на стук человеческого сердца, но столь же живое и настоящее. — Одинокая с самого первого воспоминания, — её шёпот был полон древней боли. — Чужая и среди людей, и в мире ёкаев. Всё, о чём я просила судьбу… это чтобы кто-то однажды посмотрел на меня и сказал: «Я вижу тебя. Ты не одна».       Лёд вокруг них вдруг заискрился ослепительным светом, откликаясь на бурю эмоций в её душе. Хару понял. Они и вправду были двумя половинками. Два изгоя. Два одиночества, нашедших друг друга в бескрайней, жестокой вселенной. — Мы нашли друг друга, — прошептал он, и это было не просто констатацией факта, а клятвой.       В этот момент Хару осознал: всё остальное — условности, разница миров, опасности — не имело значения. — Надеюсь… — её голос дрогнул, фиалковые глаза опустились, Её пальцы нервно сплелись на коленях, оставляя на чёрной ткани инеевые паутинки. -— …ты сумеешь полюбить такую… ледяную девчонку, как я.       Хару почувствовал, как воздух застывает в его лёгких. Медленно, давая ей возможность отстраниться, он протянул руку и кончиками пальцев коснулся её кожи — холодной, но уже не пугающей. — Я уже начинаю, — выдохнул он, и его тёплое дыхание превратилось в маленькое, сияющее облачко пара, повисшее между ними.       Юки-Онна подняла на него взгляд, и в глубине её глаз вспыхнуло что-то невероятно беззащитное. — Спасибо…       Они сидели напротив друг друга, разделённые ледяным столом, но пространство между ними было наполнено таким накалом чувств. Хару наблюдал, как по её мраморным щекам катятся тяжёлые, прозрачные капли. Они не успевали достигнуть подбородка — на полпути застывали, превращаясь в хрустальные слёзы-бриллианты. Одна из них упала ей на ладонь, и её пальцы, дрогнув, бережно сомкнулись вокруг, а когда разжались — в них лежала идеальная ледяная шкатулка, внутри которой поблёскивал тот самый кристалл. Её пальцы дрожали, когда она потянула за конец чёрной ленты с вышитыми снежинками, стягивавшей её волосы. Шёлк соскользнул, и водопад сине-стальных прядей обрушился на её плечи и спину, переливаясь, как живое северное сияние в ночи. — Это… моя первая, — её голос был хриплым от сдерживаемых эмоций. Она положила ленту в шкатулку рядом со слезой. — Первая тёплая слеза. Хару осторожно взял её руки в свои. Шкатулка была холодной, но там, где его кожа касалась её, лёд уже начинал покрываться матовой росой. — Я сохраню это, — его голос сорвался, но в нём не было неуверенности. — Как самый главный свой клад. — Прощай, Хару… — её голос дрогнул, и в фиалковых глазах стояла такая бездонная нежность и печаль, будто она смотрела сквозь него в какое-то далёкое, неизбежное будущее. — Храни эту шкатулку. Как зеницу ока. Мой свадебный дар. Она прижала ледяной ларец к его ладоням, и её холодные пальцы на мгновение задержались на его коже — последнее прикосновение, попытка впитать его тепло в вечную память. — Есть… ещё одна просьба. — Она сделала паузу, и тени под её глазами, казалось, стали гуще. — Если однажды… меня не станет… — её губы исказила судорога, но она заставила себя выговорить, — …пожалуйста… не вспоминай. Забудь. И живи. Живи долго и счастливо. — Её голос звучал твёрдо, но в самой глубине тонула безмолвная мольба. — Я не хочу быть причиной твоей гибели или горя. Не уподобляйся тем, кто, потеряв таких, как я, шёл за нами в небытие. Она провела пальцем по его ладони, оставляя короткую, холодную черту. — Ты заслуживаешь света… что бы ни случилось. Хару почувствовал, как в его груди сжимается холодный, тяжёлый камень. Её слова висели в воздухе не как просьба, а как пророчество, как знание, недоступное ему. — Как звать-то тебя, невеста? — выдохнул он, и в его голосе прозвучала горькая усмешка, лишённая веселья. Может, её предостережение подействовало, а может, он и сам уловил отзвук грядущей беды, но его тёмно-синие глаза помутнели. Она улыбнулась, и в её взгляде смешались теплота и бездонная грусть. — Инесса Локсар. Надеюсь, тебе понравится моя фамилия. Я знала, что ты всегда мечтал её обрести. Хару застыл. Локсар. Это слово прозвучало не как набор звуков, а как ключ. Как принадлежность. Как дом, кров и имя, которых он был лишён с рождения. — Да… — всё, что он смог выжать из себя.       Он медленно поднялся из-за стола. Его движения стали тяжёлыми, будто каждое её слово ложилось на его плечи невидимым свинцовым плащом. — Куда? — его голос прозвучал приглушённо, но в нём была сталь. Он смотрел на неё, и в его взгляде читался немой укор: «Ты и вправду прогоняешь меня?» Инесса безмолвно взмахнула рукой. Её пальцы прочертили в воздухе мерцающую дугу, и ледяные стены чертога содрогнулись. Перед Хару распахнулся сияющий проход, залитый светом тысяч кристаллов, которые преломляли лучи в ослепительном, танцующем хороводе. Казалось, сама гора расступалась перед ним, предлагая дорогу. — Возвращайся… — её голос донёсся до него как эхо, уже теряющее силу. Хару сделал шаг вперёд. Он обернулся через плечо. Его тёмно-синий взгляд встретился с её фиалковым — в них стояла вселенная невысказанных слов, обещаний и предостережений. Он лишь молча кивнул, сжимая в руке ледяную шкатулку, и пересёк порог.       Дорога назад была столь же чудесной, сколь и путь сюда. Стены тоннеля переливались голубыми и серебристыми всполохами. Под ногами хрустел мелкий, как алмазная крошка, иней, а с потолка свисали ледяные сталактиты, внутри которых мерцали, словно пойманные звёзды. Он проходил мимо целых рощ хрустальных цветов и озёр столь прозрачных, что в них отражались сияющие своды. Но с каждым шагом волшебство отступало. Блеск кристаллов тускнел, сменяясь чадящим светом шахтёрских факелов, а живительный холод — спёртым, тяжёлым воздухом подземелья. Проход за его спиной сомкнулся. Не с грохотом, а с тихим, окончательным вздохом. Лёд сплавился в монолитную, гладкую стену, не оставив и намёка на существование двери. Хару остановился и приложил ладонь к холодной поверхности. Камень был мёртвым и непроницаемым, словно всё, что с ним случилось, — чертоги, кристаллы, она — было лишь сном, миражом, рождённым в измученном сознании.       Воздух перед ним сгустился, вспыхнув единственной, ослепительно-синей точкой. Она была мала, как искра, но горела с концентрированной яростью полярного сияния. Огонёк протанцевал в пространстве, описав вокруг Хару тревожную дугу, а затем врезался в тяжёлую цепь, валявшуюся в пыли.       Металл вздрогнул, зазвенел и взмыл в воздух, извиваясь чёрной змеёй. Звенья с лёгким, зловещим шелестом обвили его лодыжку, и замок щёлкнул с финальной, безжалостной чёткостью. Огонёк, выполнив свою работу, завис на мгновение напротив его лица — холодный, бездушный дозорный. Затем он погас, рассыпавшись дождём ледяных искр, которые испарились, не долетев до земли. «Вот и всё. Сказке конец. Возвращайся в свою клетку, Хару.»       Он медленно выдохнул, и в тишине штольни этот звук показался ему невыносимо громким. Разжал ладонь. Ледяная шкатулка, подарок Инессы, сжалась, приняв размер сплюснутой монетки. Но внутри, в её сердцевине, по-прежнему пульсировал тусклый, упрямый, голубоватый свет — крошечное доказательство того, что всё это не было галлюцинацией.       Дрожащими от напряжения пальцами он отыскал в своей рваной майке потайной карман — дыру в подкладке, которую когда-то проделал, чтобы прятать краюхи хлеба от крыс. Теперь там будет храниться нечто бесконечно более ценное. Он вложил туда шкатулку и прижал ладонью. «Я сдержу слово. Я сохраню тебя». — До встречи… Инесса Локсар… — его шёпот был так тих, что слился с шелестом его собственного дыхания, с обещанием, данным пустоте и самому себе.