Взаимное сопротивление

Эрен

      Могу поклясться чем угодно и кем угодно — Армин сделал это специально. Это совсем не похоже на него, но всё же. Он. Это. Сделал. Намеренно. Казалось, что тогда он знал мои собственные чувства лучше, чем я сам, и всячески помогал мне. Оставил меня наедине с Аккерман. Но что я мог ей сказать? У меня были девушки, с которыми я легко мог завести разговор, но что делать с Микасой я не знал. О чём мне с ней говорить? Она даже не девушка мне и мы даже не друзья. Аккерман была интересна мне, что не хотелось признавать. Было бы гораздо легче отрубить себе ногу, чем признать это. Мне было интересно знать детали её пребывания в прошлой школе, слушать разные истории из жизни, возможно, выслушать её переживания. Я всё хотел знать. Но не отваживался спрашивать. Навязываться не хотелось.       Микасе, кстати, очень шла её белая блузка, у которой были интересные широкие рукава. Наверное, у них есть название, но я его не знал. Ей также шла красная юбка-солнце, доходившая ей до колена. Чёрт, красный… Мой шарф до сих пор лежит на подоконнике в классе. Я не знал, почему его не забираю, это ведь мой шарф. С одной стороны, у меня есть на это полное право, но с другой… Я подарил ей его. Я прямо сказал Микасе об этом, теперь это её вещь, её принадлежность. В глубине своей души я надеялся, что она когда-нибудь будет его носить. Хотя к чему такие мысли? Это просто шарф. Просто вещь. Это просто девчонка, просто одноклассница, просто Микаса. Это просто Микаса.       — Холодно, да? — спросил я, спустя долгое молчание. Я заметил, как Аккерман натягивает рукава блузки пониже, как её аккуратные руки слегка подрагивают от октябрьского холода.       — Не особо.       Проигнорировав её слова, я стянул с себя толстовку и протянул девушке, оставаясь в одной футболке. Она вылупилась на меня, подняв брови.       — Чего стоишь? Надевай давай.       — А как же ты?       — А что я? У меня хороший иммунитет, — хмыкнул я. Микаса все-таки надела толстовку. Когда она высунула голову, резко захотелось вытащить её волосы из выреза, поправить их, причесать пальцами, почувствовать, какие они на ощупь.       «Йегер, ты совсем больной?»       — Великовато, — заметила Микаса, оценивая свой образ. И правда, она тонула в моей одежде, но это выглядело очень мило. Я вдруг подумал о том, что хочу сказать, что ей идёт, но быстро захлопнул рот.       — Нормально, — вместо того сказал я.       Мы двинулись дальше. Аккерман всячески пыталась заставить меня пойти домой, поскольку ей «идти осталось всего пять минут». Я стоял на своем. Замечал, что её жутко бесило моё упрямство. В этом мы были похожи. Знаем, что после «нет» последует «нет», но всё равно отчаянно хотим получить своё. Мы снова замолчали. Вокруг было совсем тихо, кроме стрекочущих жуков и звука наших шагов по асфальту. Хотелось разрушить эту неловкость. Что-то сказать, что-то спросить. Мне было интересно знать всё про неё, мне хотелось быть тем человеком, которому она с легкостью сможет рассказать о чём только ей вздумается. Я бы слушал и слушал её. За полтора месяца учебы я слишком сильно к ней привязался. По сути мы совсем друг друга не знаем, но что-то тянуло меня к ней. Так сильно тянуло, что становилось страшно. Мне не нужны были чувства к какой-то девушке и уж тем более я не нуждался в отношениях, но с появлением Микасы во мне пробудились и чувства, и нужда.       — Пришли, — тихо сказала девушка, поднимая на меня взгляд серых глаз, — спасибо, Эрен. Снова.       Снова. Как же забавно.       — Пожалуйста, Аккерман.       — О, — вдруг вспомнила она, снимая с себя мою толстовку, и протянула её мне, — и за это тоже спасибо. Ты уже так много для меня сделал, на самом деле. Спасибо.       Столько «спасибо» я не слышал за свою жизнь. Аккерман удивляла.       — Чепуха. Я просто делаю то, что должен.       — Но тем не менее, — улыбнулась девушка, смотря как я напяливаю одежду, — что ж, пока? Ещё раз…       — Микаса, — перебил я, призывая её притормозить. Когда она удивленно посмотрела на меня, я улыбнулся.       «Слишком много улыбаешься перед ней, Йегер. Гляди, скоро и до ушей улыбка дойдёт»       — Ладно. Пока.       — Пока, Микаса.       Домой я не вернулся, а направился к квартире Зика. Брат жил один, квартира у него находилась на девятом этаже и была простой. Но стиль интерьера он выбрал со вкусом. Вообще, Зик был странным. Если так посмотреть на брата, то не скажешь, что он директор школы. Он выглядел совсем не строго, одевался всегда и везде кроме работы, как подростки: стильные футболки, толстовки, бывало даже джинсы с цепями. Из-за школы приходилось носить классическую одежду.       — О, — сказал Зик, открыв передо мной дверь, — вы кто? Я вас знаю?       Я закатил глаза на его прикол, прошёл в квартиру, снял обувь и направился на кухню.       — Папа будет утром только. Я ночую у тебя. И я очень хочу есть.       Зик прекрасно знал, что дело не в этом, хотя отца и правда не будет до утра.       Я открыл холодильник брата, глазами цепляясь за небольшую кастрюлю. Я открыл крышку и улыбнулся.       — У-у-у, — довольно протянул, — паста. Ням-ням.       Брата нисколько не удивляло моё поведение. В конце-концов, мы братья. Его дом — мой дом. Его еда — моя еда. Его вещи — мои вещи. Так было всегда.       Зик сел за стол, смотря, как я ем холодное блюдо, и скорчил рожу.       — Хоть бы подогрел.       — У меня…       — Нет у тебя иммунитета, дурень.       — А вот и есть, — я направил на Зика вилку, — что делал?       — Пока ты не пришел, отдыхал, — произнес он, а я ухмыльнулся.       — Извини? — не очень-то искренне извинился я.       — С папой всё также? — спросил брат. Я знал, что он спросит меня о нём. Но не хотелось отвечать.       — Ага, — я продолжил есть.       — Эрен, нам стоит…       — Да забей, Зик, — перебил грубо я, — не хочу я с ним говорить. И тебе не надо. Он не понимает. Он уже никогда не поймёт.       Наш отец вёл себя, как последний козёл. У него больше не было привычки спрашивать, как у меня дела, тревожит ли меня что-то. Наши разговоры обычно были о деньгах: сколько купюр мне нужно на неделю, нужно ли что-то купить из одежды. Он — высокооплачиваемый врач, поэтому с деньгами у нас никогда не было проблем. Но эти разговоры бесили. Из всех существующих тем для беседы он выбирал только эту. Я даже вышел на работу, чтобы не брать его чёртовых денег, но отец всё равно продолжает мне их совать. Ненавижу. Раньше всё было иначе. Когда мама была жива, мы были семьёй. Сейчас от семьи осталось лишь название. Я говорю Зику, что смирился, но мне всё ещё больно. Я отчаянно желаю, чтобы мы снова были семьёй. Нормальной семьёй. Обсуждать что-то, проводить время вместе, делиться мыслями, помогать друг другу. Но отцу абсолютно всё равно. Он не видит ничего, кроме своей чёртовой медицины. Любовь к ней осталась. К родным сыновьям — нет. Зик смирился, а я всё не могу. Я ненавидел в себе это — чувство привязанности, чувство надежды. Ненавижу, ненавижу, ненавижу.       «Мама, если бы ты только была живой…»       — Я же вижу, что ты страдаешь от этого, — наклонился ко мне Зик, — так больше не может продолжаться. Поговорим с ним. Если ничего не поменяется — переедешь ко мне.       Я ничего не ответил. Мне просто нечего было говорить. Когда я доел под внимательным взглядом брата, я принялся за мытьё посуды.       — Как там в школе? — спросил брат, меняя тему, — как Микаса?       Я уставился на него.       — Чего нахрен? — спросил я, на что Зик просто улыбнулся. Он открыл холодильник и теперь улыбался ехидно, — откуда мне знать, как Микаса?       — Ну вы же гуляли вместе.       — Да, но это же не… Постой-ка, — я закрыл кран, — откуда ты знаешь?       — Не меняй тему, — нахмурился братец, вытаскивая из боковой полочки холодильника газировку.       — Во-первых, мы не гуляли вместе.       — Но я видел вас вместе, уточнил Зик.       — Я просто провожал её до дома, — защищался я.       — До дома? — с наигранным шоком уставился на меня блондин, — как мило, девочки! Сейчас заплачу от умиления! — сказал он голосом какой-нибудь милашки.              — Какого черта, Зик?!       Тот только расхохотался.       — Не смешно, придурок.       — Как по мне очень даже смешно. И тебе смешно, просто ты делаешь вид крутого повзрослевшего парня. Фе!       — Да иди ты, — я вышел из кухни, но улыбнулся. Зик был придурком, но я его любил. Даже таким. Он — это всё, что у меня осталось от семьи.