Взаимное сопротивление

Эрен

      — Мама? — спрашиваю удивленно я, смотря на силуэт женщины вдалеке. Он машет мне рукой, призывая подойти ближе, а затем уходит. Я бегу за ним, спотыкаюсь о камни. В голове звучит только одно: «жива». Она жива. Она здесь, я иду за ней, она зовёт меня. В какой-то момент я теряю её из виду, но почему-то всё равно бегу в каком-то направлении, будто знаю, куда нужно идти. И вдруг я добегаю до обрыва. Мама стоит на краю и улыбается. Её чёрные волосы развиваются от мягкого порыва ветра; её излюбленный зелёный сарафан красиво болтается.       — Ну что же ты стоишь, милый? — громко спрашивает она и вытягивает руки, — обними же меня!       Я улыбаюсь и бегу к ней. Вот сейчас. Сейчас я обнимую её, уткнусь в её шею, снова почувствовую запах ромашкового шампуня. Я обниму её и больше никуда и никогда не отпущу. Нас разделяет всего шаг, я размыкаю руки и обнимаю её. Крепко. Я так скучал по ней, мечтал о том, чтобы еще раз обнять её.       — Мам, — чувствую, как по щекам катятся слёзы, и плевать, что я вырос для них, — мама.       — Как дела, милый? Чего сопли развесил? — мама ласково гладит меня по голове.       — Ты здесь, — шепчу я, прижимаясь к ней, словно маленький ребёнок.       — Конечно. А я куда-то уходила? Я всегда с тобой.       Я поднимаю голову, чтобы заглянуть в её глаза.       — Но ты же… Мама?       Я никого не увидел. Мамы не было. Я стоял на обрыве один.       После этого сна я чувствовал себя ужасно, к тому же сегодня утром поссорился с отцом. За завтраком он снова предлагал мне деньги, на что я взбесился. Громко стукнул по столу руками, из-за чего вся посуда взлетела на несколько сантиметров. Отец шокировано взглянул на меня, но прежде чем он открыл рот, я стал кричать.       — Я работаю с середины лета в кофейне! Я. Работаю. Мне не нужны твои грязные деньги, сколько раз мне ещё нужно тебе об этом сказать? — я почувствовал острую необходимость что-то разбить, — сколько раз мне ещё нужно тебе это сказать, папа? У тебя в голове нет ничего, кроме денег и твоей сраной медицины. Хоть бы раз… хоть бы один раз спросил, как у меня дела, чёрт возьми! Один!       — Эрен, живо прекрати этот…       — Блять, не буду я ничего прекращать! — грубо перебил я, — я тебя ненавижу. Ты грёбаный сраный эгоист! Ненавижу…       Вдруг я почувствовал острую боль на щеке. Я пошатнулся, падая на стул, поднёс к щеке руку. Осознание произошедшего пришло также быстро, как и слёзы. Из моих глаз текли чертовы слёзы. Опять. Я плакал перед отцом, нанёсшим мне пощёчину. Смотрел на него шокированными глазами, и внутри стало так невыносимо больно, что хотелось кричать. Я стиснул челюсть чуть ли не до треска в зубах, вытер слёзы рукавом рубашки и схватил валяющийся возле стула рюкзак. Наспех прошагал в коридор, хватая пальто, и вышел из квартиры, сильно хлопнув дверью. Остановился. Дышать было тяжело. Было больно. Я буквально чувствовал, как сердце раскалывается на части. Я пошатнулся, схватившись за перила подъездной лестницы, и почувствовал, как голова пошла кругом.       «Дыши» Прийдя в себя, я глубоко вдохнул и с неимоверной болью в груди направился в школу. Я считал, что там я отвлекусь от навязчивых мыслей и душевная боль притупится, но всё было иначе. Боль не уходила, а мне становилось всё хуже. Я чувствовал унижение и разрушенные надежды. Когда такое бывает, я всё рассказываю Армину, однако сегодня я был не настроен на разговоры и Арлерт не навязывался. Я ценил это качество в нём. Он давал мне время, терпеливо ждал, когда я сам расскажу о своих переживаниях. Так было всегда.       А ещё Микаса… Ну конечно же всегда есть Микаса.       — Эрен, — позвала она меня на одной из перемен и села рядом, пока Армин объяснял Конни математику.       Я повернул голову в её сторону, на секунду удивленно глянув на девушку.       — Микаса.       Она улыбнулась. Впрочем, я тоже. Первый раз за это утро.       — У тебя всё хорошо?       — Что? — не понял я, нахмурившись. Моя улыбка тут же пропала с лица.       Микаса нервно закусила губу.       — Мне просто показалось, что ты… что тебя что-то… тревожит.       — Нет, — я улыбнулся, пытаясь не выдать настоящих эмоций, — я же говорил, это всё недосып и компьютер…       — Эрен, — перебила меня брюнетка, строго посмотрев. Прозвенел звонок, — ты можешь обманывать себя, но не меня. Запомни это.       С этими словами она ушла к себе за парту. Неужели я выглядел таким ничтожеством и она это заметила? Кто ещё мог заметить? Я не хотел казаться слабаком. Всегда пытался скрывать чувства от людей, за исключением Армина и Зика. Я не стремился к мировой поддержке, мне хватало всего двух людей. Но Микаса… Было бы неправильно делиться с ней своими тараканами. По личным причинам я больше не открываюсь людям. Аккераман незачем забивать голову моими переживаниями. Однако, для меня было бы ценно, если Микаса рассказывала что-то о себе: о чём переживает, что чувствует. Я часто защищал её от тупого Кирштайна, когда он пытался унизить её ничего не значащими (?) словами, мне нравилось защищать её. Я почему-то думал, что просто обязан делать это для неё. Всегда.       И сегодня был как раз такой случай. Особый случай.       Мы с Армином последние выходили из школы и увидели выбесившую меня картину: Жан держит Микасу за плечи, а Аккерман пытается отстраниться от него, убирая его руки. Я слышал, как она сказала Жану: «больно», и я окончательно слетел с катушек. Не понял, как так быстро оказался перед Кирштайном и отпихнул его от брюнетки.       — Какого хуя?! — заорал я, держа его за ворот рубашки, — что это сейчас блять было, Кирштайн?!       Затем я почувствовал удар в нос, пошатнулся, на автомате отходя назад на несколько шагов, взявшись за больное место. Почувствовал, как из носа вниз по губе потекло что-то тёплое. Кровь. И я сорвался. Слышал, как Микаса кричала моё имя, слышал, как Армин просил перестать, даже пытался разнять нас с Жаном.       «Нет»       Он обидел её. Я должен приподать ему урок.       В какой-то момент нас всё-таки разняли. Я поднял голову, увидев злое лицо Зика. Почему-то он был весь вымокший. Только в тот момент я понял, что снова пошёл дождь. Взглянул за спину брата, где стоял Кирштайн и касался своей губы. Затем меня словно током шибануло и я начал искать Микасу. Зик что-то орал, но я не слышал. Я обернулся и увидел Аккерман: стояла вся вымокшая, смотрела на меня испуганными красными глазами. Она плакала. Гребаный Кирштайн. За секунду я сократил расстояние между нами и обхватил её лицо ладонями, поднимая его, чтобы она посмотрела на меня. Я осмотрел её лицо, ища глазами какие-то синяки или следы от лап этой мрази.       — Ты в порядке? Что-то болит? — спросил я хрипло.       — Эрен, — прошептала Аккерман, касаясь моей руки. Её глаза наполнились слезами, и моё сердце болезненно сжалось.       Мой рот открылся, но Зик заорал:       — Кирштайн, живо домой! Эрен, Микаса, Армин, в мою машину. Сейчас же!       — Домой? — спросил я злобно, — да ты хоть знаешь, что он…       — Эрен, — одновременно сказали Микаса и Армин, призывая притормозить.       — Мы разберёмся с этим позже. А сейчас живо в машину.