Недра сырой земли

«Эта весна расцветает не для меня, — Артур вышел со Станции, вдохнул полной грудью и попытался не охмелеть от безотчетного счастья. — И только попробуй радоваться, идиот. Думаешь, Она тебя ждет?». Весна в родном Трубинске пахла сиренью и пылью. Сладким дымком от горящего в арыках тополиного пуха, сладкой вареной кукурузой в картонных коробках, изнутри оклеенных теплоизоляционной пленкой, сладким пластмассовым духом цветов (хризантем и пионов, белых, оранжевых и лиловых, вспомнил Артур), которые несли на последний звонок школьники. Всем этим — и еще сильнее, самым главным запахом, — сладким, ни капельки не свежим ветром от прогретых солнцем жестяных крыш Завода. Слазить на чьи руины было своеобразным обрядом инициации в юношество. Именно там Артур рассек себе бедро торчащим из земли штырем почти до самой кости, когда неудачно скатился с гравийной насыпи, и запах вытекшей крови на раскаленном камне тоже был сладким… Артур фыркнул, оторвал взгляд от дыма над вытянутой трубой и поднял клеенчатую сумку с тротуара. Надо было идти дальше. Отстегивающееся от усталости плечо не оценило оказанной ему заботы и заболело еще сильнее, чем до короткого отдыха. Зря только время потерял. Но разве он спешил? Нет, спешат домой победители. Чудом выжившие. Герои. А он… Он плелся домой — впрочем, какой это теперь дом, — он плелся в родной город побитой собакой. Полз на брюхе, с позором волочился туда, где был совершенно не нужен. Большой город прожевал его и выплюнул. Формально Артура вымели с неплохой должности за драку с начальником финансового отдела, и по той же причине он не смог после найти новое место. На самом же деле и драка, и увольнение были только итогом его общей неспособности приспосабливаться и адаптироваться. А столица от него этого требовала. И на компромиссы идти не хотела. Что прощает деревня, никогда не простит мегаполис… Чем дальше Артур отходил от новенькой, непривычно светлой и чистой Станции, сквозь стекло и пластик которой нет-нет да проглядывала столетняя ржавь ее предшественницы, тем мрачнее становились места вокруг. Мрачнее — и все-таки роднее, до боли, до щемящей радости. До безотчетной нежности к беззаботно игравшим детям, дремавшим в пыли собакам и развешивающим белье женщинам в старых халатах и резиновых розовых тапочках. Люди в городе такого неторопливого спокойствия себе не позволяли. В городе были сводящие с ума, отжиравшие время пробки, задранные выше крыш цены и выжимающие дух и пот толкучки: в магазинах, в метро, на улицах, которые Артур ненавидел черной ненавистью. Он так рвался туда, в столицу, а теперь вспоминал о ней почти с ужасом… Артур передернулся и с новой нежностью взглянул на щербатые тротуарчики, покрытые заплатками улицы, ржавые качели и глухие окна пятиэтажек. Дом, милый дом. По крайней мере, здесь он, не спившийся, не сторчавшийся и не отсидевший, уже был лучше подавляющего большинства. Большинства, но не всех, ехидно подсказал внутренний голос. Всегда есть образцовый братишка, гордость семьи и не особенно молчаливый укор. Впрочем, нет. Он только был. Район, в который Артур пришел, назывался Гнилинкой. Такси здесь отродясь не водилось, а автобусы ходили редко и по произвольному графику. Поэтому со станции все сорок минут по майскому вечернему солнцепеку Артур шел пешком, неся то в одной, то в другой руке пятнадцатикилограммовую сумку. В нее поместилось все, что у него было своего, да еще пригоршня подарков, и это тоже не внушало уверенности в себе и завтрашнем дне. Может быть, поэтому и без того паскудное место показалось еще более убогим и прогнившим. Наверное, оно казалось таким на контрасте с обновленной Станцией и центральной улицей — той, что шла прямиком к Заводу. А может, район действительно был таким — обшарпанным, тусклым и каким-то заброшенным. Находился он в непосредственной близости от некогда развалин, а теперь вновь работавшего Завода. Даже в дни юности Артура воздух здесь был тяжелым и нездоровым, а земля будто бы пружинила под ногами. Что творилось тут теперь, когда из труб Завода снова повалил зеленоватый густой дым, похожий скорее на влажную сажу, чем на, собственно, дым, и думать не хотелось. «Как же ты умудрился», — подумал Артур, морщась на растаскивающих мусорный мешок дворняг, и отвлекся. Одна из них подняла на него разноцветные глаза и гулко заворчала, показывая лимонные зубы и черные десна. От удивления Артур замер, и собака, припав на брюхо, оскалилась шире. Она не была похожа на обычную городскую дворнягу — тех всегда кто-то приласкивал и подкармливал, они были раболепными и жалкими, но безопасными. Эта же, косматая и злобная, с широкой костью и репьями в шерсти, куда больше напоминала одичавших собак с развалин Завода и прилегающего к нему Леса. Артур опомнился, хмыкнул и протянул собаке руку ладонью вниз. — Ну, не бузи, Бобик… Дворняга смотрела на него с мгновение, будто взвешивая силы. Потом, что-то для себя решив, поджала хвост, подхватила крупную кость из разорванного мешка и бросилась в подворотню. Добрый жест ее не впечатлил. Но хотя бы прогнал. Артур вернулся к брошенной на половине пути мысли. «Как же ты умудрился нашу милую двушку в самой лучшей части города, в Заречке, променять на это убожество здесь? Чтобы по вечерам слушать собачий вой? Подошвы битым стеклом дырявить? И долю мне выслал — на, мол, распоряжайся. А по столичным меркам это были копейки…» После того как Артур растратил свою долю, закрывая финансовые бреши тут и там, в Трубинске не осталось ничего, что принадлежало бы ему. Даже родичей почти не осталось. Но так уж завелось в Трубинске, что люди умирали молодыми: от выхлопов с заводов, от тяжелой работы, от производственных травм и от нелепых потасовок, бывших итогом накопленного уныния. Артур поднялся на крыльцо одного из домов, наморщил лоб, вспоминая код, и втопил несколько металлических кнопок на двери подъезда. В столице таких давно нигде не было, даже в самом убогом доме обязательно стоял домофон. А здесь все осталось точно таким же, как в давние-давние времена, когда Артур еще был ребенком. «Никаких перемен. Все как ты любишь», — сверкнула самому себе шпилька. В этом доме он был только однажды, когда приезжал проститься. Осматривался и думал, что лучше собакой будет жить в столице под мостом, чем вернется обратно. Думал забрать Ее, но смелости не хватило. Сложилось иначе — не пробыл и дня, уехал дальше покорять большой город… «Допокорялся. Может, скоро вообще заводским рабочим станешь, — в очередном приступе самобичевания подумал Артур, ныряя в темный, сладко воняющий разложением подъезд. — Безликим служащим Завода, дымящего и днем и ночью. И рутина станет еще рутиннее, труд еще тупее, а жизнь еще серее». Подъезд был темным и затхлым, с горами рухляди, сваленной по углам. Маленькие окна под самым потолком — у самых ног, если смотреть со следующего пролета, — залепила грязь и паутина, заслонили кадки с прогнившими кактусами и высохшими геранями. Старая пестрая плитка, похожая на брюшко черепахи, скололась и покрылась липким слоем чуть влажной пыли. Кажется, в подъезде не убирались год, не меньше. От сладковатого запаха испортившихся фруктов Артур зажал нос запястьем. Неужели у кого-то сдохла кошка, а тушку так и не удосужились вынести? Нужная дверь с облезлым латунным номерком «118» показалась ему аккуратнее и чище, чем прочие. Артур вздохнул, перехватил сумку в другую руку. Сердце, проклятое дурное сердце, стало биться быстрее. Он волновался. Боялся, как боится мальчишка перед дверями в кабинет завуча по воспитательной работе. Взгляд упрямо шарил по косяку, по стене, справа и слева, но звонка так и не нашел. Пальцы медленно сложились в кулак со слегка отогнутой костяшкой указательного пальца. Вдох. Выдох. Маленькая, но ожесточенная борьба с желанием подхватить сумку и рвануть назад — на вокзал — обратно в большой город — хоть на помойку, но не к Ней… Тук-тук-тук. Стук, глухой и тихий. Костяшка мгновенно сделалась неприятно липкой, будто сальной. Черт… Он прислушался. Глухая непроницаемая тишина за дверью насторожила. Может быть, Анечка спит, а он сейчас ее разбудит громким стуком? Или, может, она не может встать, потому что Анечка уснула у нее на руках… Артур вздохнул, коротко, как всхлипнул, и постучал снова. Тихонько. Мелкими ударами. Тук — тук-тук-тук-тук. «Никто не ответит. Квартира пустая. Весь дом пустой. Она переехала. Думаешь, ты им нужен? Думаешь, тебе здесь есть место? Поболтался, как дерьмо в проруби, отошел от одного берега и мячом отскочил от другого. А тут-то тебя уже и не ждут. Ничего тут твоего нет. Еще и наобещал с три короба, чтобы теперь вернуться не то что пустым — сосущим, как вампир, клянчащим то, что тебе не принадлежит. Дурак, дурак, дурак…» Тук-тук-тук-тук. Рука плетью упала вдоль тела. Не слышит. Или не хочет слышать? Достать телефон, позвонить? Вогнать ее в неловкость? Если бы хотела, то услышала бы. А какой тупой, недогадливой наглостью будет звонок теперь, когда… — Артур? Это ты? — голос из-за двери прозвучал как-то вдруг, с точки полной тишины до неожиданно полного звучания, и заставил вздрогнуть. Артур был уверен, что услышит шаги, если кто-то будет идти по коридору, но ничего слышно не было. Она что, стояла все это время прямо под дверью и ждала? Тогда почему не откликнулась еще на первый стук? — Скажи что-нибудь! — Это я, Гелечка, — он несколько раз удивленно моргнул, глядя в капельку дверного глазка, отражавшую его вытянутую и сплющенную фигуру. — Не узнаешь? Какое-то время с той стороне стояла тишина. Потом приглушенный голос Гели спросил: — Во сколько ты сел на поезд? Артур потерялся. — Я же на электричке ехал, Гелечка. Я говорил. У нас и поезда-то не ходят… Снова тишина. Потом лязг, скрежет, щелчки, звон. Артур не сразу сообразил, что это все щеколды, замки и другие способы обезопасить жилище. «Ничего себе», — он и забыл, как раньше люди баррикадировались в своих квартирах. — Гелечка, здравствуй, — выдохнул он, когда дверь распахнулась и бледный свет тамбурной лампы хлынул на лестничную площадку. — Здравствуй, Артур.