Недра сырой земли

Документы оказались спрятаны в жестяном тубусе под стеной заброшенного ларька. Среди осколков выбитых окон, в сорняке и осыпавшейся известки неприметный проржавевший столбик мог бы простоять еще лет пять и не быть замеченным. Или мог сгинуть под ковшом бульдозера в одночасье. Геля объяснила, что это было временное убежище, иначе Андрей никогда бы не рискнул оставить свое сокровище в месте, которое могли снести и засыпать землей, закатать в асфальт и застроить. Но тогда он слишком торопился. — Зато когда квартиру обыскивали, их так и не нашли, — угрюмо буркнула Геля, ловя растерянный взгляд Артура. — Ну что ты смотришь? Ларек держала очень хорошая женщина, надежная… Своя, как говорил Андрей. Под конец даже обмолвился, что у нее особая, хорошая аура. Я тогда еще удивилась, что он такие слова использует. Забрав бумаги, они сразу же бросились к станции. Если вчера пустые улицы еще удивляли Артура, то теперь все встало на свои места. И мертвые и живые жители квартала просто ушли на Завод. Как ни странно, никто не пытался ловить их за руки, никто не останавливал и не бросался отнять драгоценные бумаги. По дороге, уже у самого вокзала, они заспорили было о том, стоит ли копировать бумаги прямо здесь, но в конце решили, что просто не успеют на электричку, если решат множить всю толстую кипу. У старушек, примостившихся со своими лоточками около вокзала, купили Геле туфли из тонкого кожзама; причем Артур был уверен, что в них до Столицы не доехать — рассыплются прямо на ногах, да все лучше кроссовок на десяток размеров больше; какую-то игрушку сонной, будто не просыхающей от слез Анечке; две смешные спортивные куртки — на этом запасы налички у Артура подошли к совсем печальной черте, так что после покупки билетов в кошельке могла повеситься пыль, так что оставалось только надеяться доехать до цивилизации и снять остатки с карты. Но выбора-то не было — на дырявое Гелино платье, пригодное только для дома, люди обращали бы слишком много внимания, его нужно было прикрыть. Счастье еще будет, если не потребуют документов… Ах черт, документы… Артур прикрыл глаза, падая на скамейку в новеньком электропоезде — надо же, обновили вагоны, не иначе чтобы с комфортом и в большем количестве возить людей на убой. Рядом с ним опустилась Геля. Анечка тут же попросилась к окну, и Артур безропотно забрал девочку к себе. Прилипнув к стеклу, девочка стала разглядывать перрон. Пока состав не тронулся, сидели молча. Артур сам чувствовал себя как на иголках от целого вороха мыслей одна страшнее другой. Могло произойти что угодно. Лесному божеству незачем было их выпускать, особенно с документами. И в городе оно наверняка обладало огромной силой. Надежда была лишь на то, что до образины не сразу дойдет, что документы у них. А потом состав содрогнулся, перрон поплыл и разом нахлынуло облегчение. Отпускает. Геля собрала его пальцы в свою руку и пожала, и в ее глазах тоже посверкивали искорки радости. Наверное, ей было еще страшнее. Какое-то время они молчали, только отвечали на Анечкины вопросы про проплывающие мимо столбы, дачи, озера, кусты, деревья, птиц, камни, и из-за этого вовсе не говорили друг с другом. А потом девочка, заклевав носом, сползла вниз, устроилась на коленях Артура головой, попыталась выпрямить ноги и согнала Гелю на лавку напротив, благо, та была не занята. Вагон вообще был пустым, не считая спящего мужчину в самом конце вагона. Тревогой уколола мысль: состав почти пустой, а вот обратно наверняка идет нагруженным доверху. Много ли ребенку надо? Через пару минут Анечка спокойно сопела под расправленной курткой, а Артур и Геля наконец позволили себе заговорить о будущем — будущем, которое было как никогда хрупким. Они говорили, и каждое слово будто падало с сердца, давая ему биться в полную силу. Они говорили так же свободно, как в детстве, до того, как взрослость натянула между ними колючую проволоку — жена брата, брат мужа, табу, которое не пересечь. Артур вслушивался в голос Гели, и ему казалось, что он не изменился ни капли: все тот же мелодичный, певучий голос девушки-грезы, лишь одной ногой стоявшей на земле, а сердцем уплывавшей в облака. Умница Геля быстрее его искала контакты редакций и телестудий, с большей уверенностью планировала, как они восстановят ей документы, где и какое найдут жилье, что она может сделать полезного, как зарабатывать — как прежде работать учительницей вряд ли получится… Только опасалась за Анечку — а вдруг заберут, отнимут? Но Артур успокаивал, что все будет в полном порядке, когда они восстановят документы. И она ему верила. И чем дальше уходила электричка от проклятого города, тем крепче становилась вера в лучшую жизнь. Возможно, просто поменялись стандарты. Офисная служба в молодом коллективе совсем не так страшна, как заклание на алтаре Завода, унылое, монотонное и бессмысленное. Неопределенность свободного человека в постоянно меняющемся мире — благо и величайший дар после детерминированной обреченности прямоходящего зверя перед силами злой природы. Наконец, непредсказуемость тоже бывает очень разной — непредсказуемость, с которой сталкиваются вместе с тобой все люди, проблема, против которой ты стоишь не один, а на стороне человечества, сразу становится такой мизерной, легко решаемой, почти обыденной. Ну что там пандемия, революция, голод, когда все человечество с тобой. Когда весь мир за тебя. Намного лучше ужаса, поселившегося лишь в твоей голове, верно ведь? Намного лучше, чем безумие, которое овладевает тобой, когда ты — один на один с безликими силами тьмы? Намного лучше, правда ведь, чем когда человеческое в себе надо закопать, иначе не выживешь — да, впрочем, даже если закопаешь, то тоже вряд ли собой останешься… Андрей Варнов сидел на дальней скамье в том же вагоне, что и жена с братом. Он сидел, низко опустив голову под надвинутым на глаза капюшоном толстовки, и наблюдал за их такой оживленной беседой. Он ждал, когда они уснут — а они уснут непременно, ведь дорога такая длинная, — и наматывал на пальцы тонкую и крепкую леску. «Шлюха, — проплывали в голове слова как огромные рыбины под толщей холодной воды — слепые, глупые, неведомо кем запущенные в арктически холодный океан его мыслей рыбы. Которых он выловит и выкинет на берег, потому что к чертям собачьим не нужна ему в голове такая грязь. Непременно выкинет. Еще до того, как выйдет из поезда. — Потаскуха…» Он с холодным бешенством наблюдал за Гелей, чьи щеки покрылись таким ж и в ы м румянцем, чьи глаза так сияли и чьи руки так легко порхали в воздухе, добавляя ясности облекаемым в слово мыслям. «Ублюдок, — мыльным пузырем лопнуло слово, когда взгляд Андрея вонзился в затылок Артура. Его он простить не мог. У него — в отличие от жены, уязвимой, принявшей удар, к которому она была не готова, — у него оправдания не было. — Как же я тебя ненавижу…» Андрей Варнов наблюдал за тем, как его жена обрывается на полуслове, наклоняется вперед и прижимается губами к губам его брата. Смотрел на руку Артура, которая трепетно коснулась Гелиной щеки. Андрей сжал кулаки. Натянувшаяся леска врезалась в пальцы, но из мертвой плоти не вытекло ни капли алой крови. «Терпи, — он растянул губы в улыбке. — Терпи, ты сделаешь все тихо и быстро. Не нужно спешки. Нет места порывам. Поддашься — и Она победит. Терпи». — Артур? — Геля, оторвавшись от его губ, вздохнула. — Артур, я знаю, что сейчас совсем не до этого, что мы и не должны так поступать, наверное, но… — Все хорошо, — он улыбнулся и взял ее за руку, сжал в двух своих ее тоненькую хрупкую ладонь, накрывая целиком. — Все будет хорошо, Гелечка. Нам н а д о сейчас быть рядом. Сейчас — и навсегда, я обещаю. Я буду вас защищать. — Да… — она взглянула на него несчастными, чего-то ищущими глазами, а потом улыбнулась тоже. — В конце концов, вдвоем ведь у нас намного больше шансов, правда? — Правда, Гелечка… Правда. Геля перегнулась через его колени и достала из-под сиденья сумку — ту самую сумку, с которой Артур приехал. Геля трепетно извлекла из нее толстую картонную папку, наподобие тех, в которые все еще подшивали бумаги бухгалтеры: грязно-серую, плотную, монолитную — этакий анахронизм, вырванный из советского союза. Там, в трубе, она была еще и засунута в пластиковый пакет на застежке. Теперь Геля осторожно стянула пакет с папки и, бросив на Артура вопрошающий взгляд, спросила: — Можно посмотреть?.. — Я бы хотел, — Артур размашисто кивнул и наклонился к плечу Гели. От нее пахло чем-то простым и домашним, может быть, любимым мылом или недорогими, на повседневку, духами, но голова все равно закружилась. — Слушай… А там вообще есть, ну, про то, откуда эта тварь взялась? Геля осторожно откинула обложку и взялась кончиками пальцев за уголок первого листа. — Да, Андрей что-то такое рассказывал… Андрей смотрел на тонкие пальцы, касавшиеся страниц ЕГО труда, и едва сдерживался, чтобы не броситься ломать их прямо здесь и сейчас. Ярость вскипала в нем, поднималась под самую крышку, чтобы сорвать ее и кипящей струей вырваться в мир, но… но врезалась в ее неподъемность — в гранитную тяжесть воли, закаленной кровью и болью, отчаяньем и надеждой. «Не сейчас, — велел он себе. — Бумаги больше ничего не значат. Прошло время, когда они могли все изменить. Теперь осталось только совершить гамбит. Ты здесь, чтобы убить в себе ревность. Убить в себе зависть. Иначе ты падешь в той последней из битв, уступишь простому и примитивному. Не выдержишь перед соблазнами, которые Она будет тебе предлагать, чтобы выторговать свою жизнь. Уступишь тупым, обыденным чувствам. Надо решить все самому. Но не сейчас». Андрей наблюдал за тем, как они рассматривают омытый его кровью, и кровью его дочери — этого он тоже не смог простить жене — манускрипт. Он скрипел в ответ на это всеми своими костями, зубами и гремящими, как цепи на ветру, мечтами и чувствами: «Как они смеют… Они, которые довели до всего этого своим безучастием, малодушием…» — Вот, — Геля подала Артуру единственный лист. — Вот, посмотри… Там много чего в папке, но тут Андрей, кажется, подводит итоги. Это последняя по датам записка. Артур благодарно кивнул — сам бы он ногу сломал в толстенном талмуде, ни капли не похожем на какой-нибудь роман, ни даже на научную диссертацию. Он видел копии отчетов, листки в клетку с чьими-то записями, при том все они были сделаны разной рукой, обрывки бумаг, на которых оставались печати и подписи, вырванные из книг страницы, словно Андрей просто собирал солянку из всего, что мало-мальски относилось к делу. Но Геля из всего этого показала ему от руки записанный фрагмент на обыкновенном листе А4. Артур начал читать про себя. «Те, кому не повезло попасть под влияние Н.С.З. и осознать это, приводили удивительно слаженные догадки. В основном они сводились к тому, что Н.С.З. — существо неизмеримо древнее, куда более древнее, чем человеческий род, этакая прабабушка динозавров и проч.» — А что такое Н.С.З.? — заранее смутившись спросил Артур — наверняка ведь какая-нибудь известная аббревиатура, которую именно он, дурак, не знает. — Так Андрей называл, — Геля замялась и смутилась, отвела глаза. Хотя до этого цепко следила за лицом Артура по мере чтения. — Он так называл проблему. Ну, самую главную. Ты понимаешь. А расшифровывается «Недра сырой земли». Артур покачал головой. На его вкус название было довольно жутким… даже излишне жутким для того, с чем ты собираешься бороться. Он бы на месте брата обозвал образину «Хрень рогатая», и воевать бы с ней стало хотя бы психологически проще. Да и не звучало это так размыто. Он хотел вернуться к чтению, но Геля его отвлекла. — Послушай, — на ее обычно бледных щеках появился странный лихорадочный румянец. — Послушай, я не помню этого фрагмента. Я… я пыталась следить за его работой, но под конец мы так сильно ругались… Может быть, именно этот он решил мне не показывать. Можешь прочитать вслух? Негромко, чтобы только мы слышали. Артур пожал плечами и продолжил чтение — вслух, как и просили. «Тем не менее, никаких доказательств этому я не нашел. Более того, МАСКА, первое прямое указание на существование Н.С.З. была датирована археологом (ссылку привожу в Дополнении, стр.316, №93), как находка позднего палеолита (30-20 тыс. лет до н. э). В иных имеющихся источниках более ранних периодов НИКАКИХ доказательств существования культа не было, более того, наиболее ранние находки Трубинского капища также относятся к позднему палеолиту. К чему я веду? К тому, что древность Н.С.З. может оказаться не вещью в себе, не явлением самостоятельным, а итогом человеческих ожиданий. Имею в виду, именно в период становления мышления — сложного мышления современного человека — и появляется Н.С.З. В тот самый момент, когда на стенах древних пещер возникают причудливые рисунки, тела местных жителей перестают закапывать в землю. Их начинают сжигать. За исключением, разумеется, тех, кто в ходе жертвенного ритуала был погружен в землю Трубинского капища намеренно. А незадолго до этих изменений, как мне кажется, человек начинает сомневаться в своем могуществе. Звучит парадоксально, не правда ли? Но это ведь и есть старый-добрый афоризм Сократа о кругах, расходящихся по воде от броска камня. Чем больше знаний собираю я сам, тем беспомощнее себя ощущаю. Уверен, я не одинок в этом. Осознание того, что ни гомеопатия, ни мелкие ритуалы, ни прочие симпатические средства и бытовые привычки, если на то пошло, не помогают в действительности, подавляло первобытного человека. Это осознание оставляло мать безнадежно больного ребенка беспомощной и разбитой, навечно погрязшей в отчаянии без единого просвета. Подобно этому углубление в некоторые разделы физики подрывало уверенность ученого мужа в самой познаваемости мира, в его предсказуемости, да даже в его логике. Знание предельных рубежей медицинского прогресса заставляло доктора понять, как мало мы на самом деле можем сделать с тысячей существующих и иногда смертельных недугов. Наконец, в этом огромном и непонятном мире, мире, в котором не осталось рычагов влияния, остается только одно. Ясный, высокий и яростный огонек человеческого сознания. Незамутненный разум. Несломимая воля. Древние люди, быть может, тоже ощущали, что нечеловеческим (почему — не? наоборот, только, единственно, исключительно человек на такое способен) усилием можно превозмочь любые обстоятельства, начиная от физиологических ограничений и заканчивая погодными условиями. Возможно, в этот же период некое местное племя собралось в один круг, все мужчины, женщины, дети, которые там были, расселись и начали… Думать? Желать? Мечтать? Кто знает. Сплоченным усилием воли, чистой эссенцией мысли (чьи потенциальные возможности нам все еще неизвестны!) люди попытались создать некий инструмент, некий непреложный рычаг, который мог бы привнести порядок, некую логику, некую последовательность в неконтролируемый и неуправляемый мир. И она явилась. Воплощением требовательного торга, аватаром подательницы-земли, сущностью, которую люди, привыкшие жить перед страхом ночи и грозы, чудовищ и болезней, смерти и неведомого зла, таящегося в тени, сами наделили столь монструозными чертами. Она родилась такой жуткой и требовательной, потому что затравленный своей действительностью человек не мог представить ее другой. А может, он просто создавал ее по своему образу и подобию… Так она появилась на свет. Во всяком случае, я думаю, я чувствую, я складываю из имеющихся у меня фрагментов одну единственную возможную на данный момент историю. Что же было у этих людей, что они смогли сотворить бога, да не эфемерного, не запертого в храмах и молитвах, а вездесущего, деятельного и осязаемого? В чем ее сила? В чем ИХ сила, ее давно почивших творцов? Голова идет кругом. Я должен как можно скорее передать эти бумаги в свет. Я знаю, что должен спасти людей, которые умирают и будут умирать сотнями на Заводе, на этом механизированном алтаре по производству чудес. Проще всего просто ограничить поставку душ и плоти. Но что-то меня останавливает. До сих пор останавливает. Мне уже нечего собирать, меня гонят отсюда обстоятельства, мне и моей семье грозит опасность. Но я не могу пошевелиться. Я знаю, что как только начну движение, меня схватят. Тысяча глаз наблюдает за мной, и порабощенные обещанием чуда только и ждут возможности наброситься на святотатца. Я боюсь, что ничего не успею. Что мне не дадут отсюда выехать. Не позволят вынести знание в мир. Если бы только Ангелина мне помогла, но она… Впрочем, неважно. Все должен сделать я. Я должен понять, как людям удалось ее сотворить. Я должен найти рецептуру. Я обязан понять все. И сделать все по-иному. Правильно. Чисто. Полезно. Сделать Машину Желаний, не требующую крови. Сделать светлый и безукоризненный механизм. Вечный двигатель, несущий свет. Мне бы только еще немного времени. Еще совсем чуть-чуть, и я бы все изменил… Самая капля времени — и немного веры и смелости от близких. Чтобы они передали бумаги вместо меня, когда на меня отвлекутся. Чтобы, если я не справлюсь с тем, что решил сделать, у меня была надежда. Чтобы, если сила не покорится, был кто-то, кто ее сдержит. Но таких нет». Артур вздрогнул, хватанул глазами пустоту, следующую за этими строками, и перевернул лист. На обратной стороне тоже ничего не было. Он перевел взгляд на Гелю и увидел, что глаза у нее застыли и покрылись блестящей слезной пеленой. Артур отложил лист, осторожно подсунул ладонь под мягкую Анечкину щеку, придержал сопнувшую сквозь сон девочку и выскользнул из-под ее головы. Свернул одной рукой и подложил ей под голову собственную куртку, которую снял еще на прогретом вокзале. Освободившись, он упал на место рядом с Гелей и крепко обнял ее. Плечи под его руками мелко дрожали, а от вжавшегося в его плечо лица шел влажный жар пролитых слез. — Ну, хватит, Гелечка, — Артур зажмурился, утыкаясь лицом в пушистые рыжие волосы. — Прекрати, у меня самого сердце болит, когда ты плачешь. А сам подумал: зачем ты плачешь? Почему? Неужели из-за вины? Ему бы хотелось увидеть ее лицо. Может, он бы понял, о чем она думает… О том, что если бы Андрей не замешкался, они бы успели уехать? Что ей бы не пришлось совершать то, что она сделала? Того, что сломало ее, да и Анечку, наверное, тоже? Или, может быть, она особенно остро чувствует, каким героем был ее муж — и какой бестолковый, дурной, простой как пень он, Артур? Что он не сможет ни защитить ее, ни распутать клубок того, что творится в Трубинске? Может быть, она чувствует, как далеко может зайти рукотворное божество, или, может быть, как много она пропустила в работе Андрея, как не смогла ему помочь и не удержала светлый разум от падения в бездну — и оставила и город, и себя, и дочь без надежды на избавление. А может, ей попросту было страшно. — Геля, ну что случилось? Она с трудом оторвалась от его плеча — на нем осталось небольшое влажное пятно, и подняла глаза. К его удивлению, те были однозначно любящими, безусловно нежными, обещавшими, что она будет идти с ним до конца, сквозь огонь и воду, через любые испытания. Геля приготовилась ответить ему, объяснить свои слезы как-нибудь необычно, совершенно неожиданно для него, так, как умела мыслить и чувствовать только она — так было в детстве, наверняка осталось и теперь. Но вместо этого Геля оборвалась на полувздохе. Андрей, слышавший каждое слово из собственных — уже позабытых — заметок, поднялся. Высокий, сутулый, мрачный. Он тихо, покачиваясь в такт движениям состава, шел к жене и брату. Шел и держал натянутой между двух кулаков свою леску. Он вспомнил. Он вспомнил лихорадочную нехватку времени. Вспомнил отчаяние: я не успею и мне никто не поможет. Он вспомнил, что у него не хватало сил приручить силу и некому было ее остановить, когда он сломался. И тогда… Он принял единственное возможное решение. Стать новой силой — заменить Ее — вытеснить жестокость и бессмысленную кровожадность. «Только бы у меня хватило сил, — подумал Андрей, когда брат поднял на него глаза. — Хотя бы на этот раз, ведь больше я не тешу себя надеждой на помощь извне. Ведь теперь Она меня больше не держит. Я должен. Я сам должен это сделать. По корню обрубить все слабости, отторгнуть всю душевную грязь и былые обиды, чтобы не поддаться обману и искушению, повергнуть зверя, занять его место и спасти всех. Пусть мне достанет сил. Пусть мне достанет смелости. Пусть мне достанет стойкости это сделать».