Недра сырой земли

Когда он проснулся по-настоящему, все еще было раннее мглистое утро. Только в квартире он больше не был один. Все тело болело, как если бы из него разом отжали влагу и оставили несмазанные скрипучие механизмы и иссохшие, слишком короткие для привычных движений мышцы. Когда Артур сел, держась за затылок в запекшейся крови, он увидел Гелю. Почему-то он сразу понял, что это не морок и не видение, а вполне живой и осязаемый человек. Он понял это так же ясно, как и то, что больше его жизнь не представляет для твари из леса никакой ценности. Он поддался ей во сне. Сам, добровольно озвучил желание, которое захватило его с головой. Мелкое, глупое, до боли человеческое желание. Но Артур всегда был про человеческое, про простое и, черт возьми, глупое. Высокие помыслы были у Андрея. Глядя на хрупкую фигурку, обернутую к окну, он понимал, как все по-дурацки вышло. Лесному божеству не нужны были его слова, не нужны были его приказы или клятвы. Она предложила — он согласился. Не словом, не делом. Просто что-то внутри откликнулось на ее искусно разыгранный спектакль, просто он действительно этого захотел. А может, он решил все сам, еще там, в Зазеркалье? Или уже у старенькой Гелиной матери?.. В конце концов, если бы не хотел — не ждал — не вернулся бы тем же вечером в квартиру. И даже если бы вернулся удостовериться, не остался бы в ней ночевать. Это же так человечно. Так безумно обыденно. Ах, великий, всемогущий человек, человек, чей рассудок в два счета разделывается с дурным и безмозглым сердцем, человек с большой буквы, который решает разумом и волей, а не барахтается в порывах чувств и несуществующих инстинктов. Человек, который сможет покорить бестию. Человек, которым Артур не был. — Я так пыталась отсюда сбежать, — услышав его возню, прошептала, не оглядываясь, Геля. — Ты знаешь, что я сделала, чтобы от всего этого убежать? А теперь, наверное, придется пережить все сначала… — Ну что ты, Гелечка, — вздохнул Артур, поднимаясь с лежанки. Тело по-прежнему уныло гудело от боли. — Мы справимся. Разберемся. Ты помнишь?.. — Я все помню, — Геля прикрыла глаза и обернулась. На руках она держала Аню, смешно обнявшую маму за талию тонкими ножками. Девочка была уже великовата для Гели, и Артур потянулся ее забрать. — Нет… Подожди, не надо… Я очень перед ней виновата, а она, дурочка, меня прощает… Геля уткнулась в макушку дочери лицом, коротко вздохнула. Она была тонкой и бледной, одетой в какую-то домашнюю растянутую одежду, изможденной и неопрятной. Почему-то в голову лезли какие-то совершенно обыденные, неуместные вещи: надо бы раздобыть ей одежду, надо бы сходить в магазин, надо бы накормить их, успокоить, сделать что-то такое н о р м а л ь н о е. Что-то нормальное в этой совершенно ненормальной ситуации. — О чем ты, Геля? — Артур осторожно коснулся гелиных рук на спине Анечки. — Дай мне, надорвешься. — Ты же спрашивал, — Геля нехотя, как-то обреченно передала ему ребенка. — Там, у зеркала… Ты заставил меня об этом вспомнить. О том, что я сделала… с Аней. Ты не понимаешь? Под ее тяжелым взглядом Артур потупился. — Прости меня… Я не буду об этом. — Он снова — как в первый вечер — обнял Анечку. Прошло чуть больше суток, а казалось, что перевернулся весь мир. — Геля, ты помнишь, где бумаги Андрея? Ну, те, про город, которые… — Из-за которых его убили? — Геля сверкнула глазами — похолодевшими, злыми. — И ты туда же? Ты тоже хочешь погеройствовать? И втянуть в это нас с Аней? Будто мало того, что уже случилось! Ты хочешь знать, чего это стоило? А я скажу! Я скажу, чего мне стоили эти паршивые бумаги и ваше геройство! Ее глаза, обычно мягкие и прозрачные, потемнели от злости. Артур на деле знал, что такую женскую истерику лучше обрубить по корню, не дать в жалобах и плаче дойти до самого страшного, самого ядовитого на дне души, но сейчас ничего сделать не успел. — Я убила ее! — она посмотрела на Анечку в его руках и передернулась, вскинула руки, вцепилась в лицо, оставляя на нежной полупрозрачной коже розовые и бордовые следы. — Я положила на нее подушку и держала! Ты понимаешь, какой это ужас? Ты догадываешься, какой это кошмар? Анечка, милая, не слушай… А ты слушай! Внимательно слушай! Делать это с тем, кого любишь больше всего на свете, потому что иначе — еще страшнее… Я делала это, а они долбились в дверь! Они, те, кто тащился по его следу! И я знала, что если они войдут, они будут делать со мной — и с Аней — очень страшные вещи, такие страшные, что о них не рассказывают по новостям и не пишут даже в остросюжетных книгах! Черт побери, книги! Будто после этого могут существовать книги, новости, газеты — будто мир вообще может продолжаться после того, что было! Геля захлебывалась криком, волосы рассыпались из неровного узла на затылке и расчерчивали покрасневшее лицо — А он, Андрей, запретил мне говорить им хоть что-то. Запретил страшной клятвой, рассказал, какая я дрянь, какое я ничтожество, как я ему не могла помочь, — ее руки дрожали. — Рассказал, что один шанс и есть искупить все… Да пошел бы он к черту! Даром мне не сдалось это искупление! Я просто знала, что даже если скажу им, они не уйдут. У меня и выбора не было… Но как это было тяжело, как тяжело… Она уронила руки и расплакалась. О том, что было дальше, — что оставалось делать женщине, убившей своего ребенка, чтобы спасти его от еще более страшной судьбы, знали не только зеркало в ванной и перекинутый через трубу поясок от халата. Знал и Артур. — Прекрати, — прошептала Геля, не поднимая головы и рук. — Хоть ты, Артюша, милый, хороший, хоть ты брось это все, умоляю, ты же не такой — ты никогда таким не был… У нас ведь есть шанс просто отсюда уехать? Ну зачем мы ей без этих бумаг? А ты обещал. Пожалуйста… — Геля, это не прекратится. — Артур сам удивился стали, лязгнувшей в голосе, но совсем не удивился тому, что Геля вздрогнула и замолчала. Он знал, на что давить. Знал, что совесть в Геле возьмет верх над любыми другими чувствами — даже самыми сильными, даже рожденными самым глубоким отчаянием. Говорить об истинных причинах — об Андрее — он почему-то не хотел. Но это и не было нужно. — Думаешь, наша семья единственная? Думаешь, она снова до нас не дотянется? — Ты можешь увезти нас отсюда, — глухо откликнулась Геля. Она больше на него не смотрела, водила глазами по полу, видимо, воочию убеждаясь в полной разрухе привычной жизни. — Как обещал… — Увезу, — Артур крепче прижал к себе Анечку — девочка тихонько захныкала, может, испугавшись разговора на повышенных тонах, а может, вспомнив то, о чем рассказывала Геля. — Увезу непременно. Но у нее длинные руки. Ты же мне писала… ты же мне до последнего писала, я бы ведь иначе не приехал… Геля вздрогнула, как от удара. — Я думала… Я думала, что ничего не случится, что это просто лазейка во внешний мир, — начала она оправдываться заплетающимся языком. — Я ведь правда не просила тебя приехать, я знала, что это опасно, но ведь… Но ведь т а м так холодно, так жутко, что я и не помню уже почти ничего, но зато помню, как становилось тепло от твоих слов — от вообще живых слов… — Все хорошо, — перехватив Анечку одной рукой, второй Артур сжал гелино предплечье. Он поймал ее взгляд, который вдруг оказалось вынести тяжелее, много тяжелее, чем тело Гели, если бы оно упало ему на руки. Но все-таки он выдержал. — Я не виню тебя ни в чем. Я просто говорю, что это нельзя так бросить. Нельзя оставить смерть Андрея, вашу… то, что вам пришлось пережить. Он ведь прав. Осталась такая мелочь. Просто пустяк. Только привезти бумаги в город, отдать редакциям. Если Андрей не солгал и все действительно выглядит достоверно, местный кошмар остановят. Господи, как это сейчас жалко звучит, но ведь есть трудовой кодекс там, инспекции, комиссии, которые душат ничуть не хуже амазонских змей. Даже если с нами что-то случится. Механизм уже будет запущен. Он нес всю эту околесицу, а у самого в голове билась одна единственная мысль. Что будет, если оставить все как есть — но на руках Андрея, а не примитивной бестии? Геля вздохнула. Артуру очень сильно захотелось ее подбодрить, и он продолжил, виновато улыбаясь: — Ну в конце концов, Гелечка, я же жил там, видел в нашей компании этих крокодилов воочию… Будь спокойна, от их дотошности даже призраки и зомби обратятся в бегство. А бумажная волокита тяжелая-претяжелая, на любых чудовищ хватит. Геля улыбнулась. Самую малость. А потом все сломала: — Ты прав, да, конечно… Но почему только мы вдвоем? — Что? — Артур опешил. — Почему этим должны заниматься мы двое — ты и я? — Нет, — Геля покачала головой. — Почему я и Анечка, а не наша семья целиком? Артур прикусил язык. Он смотрел на нее растерянно, не зная, что сказать, только чувствуя, что любое слово, любое оправдание тут будет неуместно. Потом вздохнул. — Потому что я не подумал, — ответ прозвучал настолько жалко, насколько это было возможно. — Геля, прости. Но он… Я просто не думал о нем как-то хорошо в последние дни. Он же… Он же ломился сюда. Он привел меня к ней. Я имею в виду, Геля, ты бы тут не стояла, если бы он не продал меня той твари. Да ты ведь ничего не знаешь… Геля не ответила. Стояла, сцепив перед собой руки, и ждала. Артур вздохнул. Он как мог быстро пересказал ей все, начиная от рассеченного на пустыре бедра и заканчивая фантомами на изнанке земли. Покаялся в собственном малодушии. В недальновидности. — Я дурак и мерзавец, ты с самого начала была права, выбрав Андрея, — под конец оскорбленный яд капнул с губ сам собой, а потом Артуру стало намного легче. — Извини, что стала невольной жертвой моих страстей. Но давай представим, что мне просто нужны от тебя бумаги. Помоги мне. Прошу. А я помогу вам с Аней. — Прекрати! — Геля вскрикнула, и в ее голосе прозвучала неподдельная — несправедливая — обида. Артур закусил губу. Время в самом деле не подходило для выяснения отношений — даже если застарелые раны очень сильно болели. Он даже не мог полностью осознать, что она была мертвой и вернулась. Для него ее смерть продлилась меньше суток, и это тоже мешало оформить встречу достаточно высокопарно, в духе боевиков или остроухой фантастики. — Я не это имела в виду. Я просто боюсь, что мы без него не справимся… ну ладно, ладно. Тайник не в квартире. Но рядом. Пойдем? Артур кивнул. А потом Геля сделала к нему шаг, один только шаг, и сердце захолонуло — от любви и жалости. Потому что на ней были какие-то тканевые чешки, мягкие, никчемные, а пол покрывали острые щепки, осколки штукатурки и принесенная из ванны на кроссовках стеклянная крошка. — Стой, — Артур с Аней на руках прошел к своей сумке, зарылся в нее и выкинул старые кеды и толстые носки, сразу две пары. — Все равно будут большие, но все лучше, чем идти с кровавыми пятками. Геля растерянно моргнула, потом, неловко балансируя на одной ноге, начала всовывать стопы сначала в носки, потом в кеды. — Я даже как-то отвыкла… — пробормотала она, прежде чем встать в полный рост. Огромная обувь казалась карикатурной на тонких ногах под узким черным подолом. Но это действительно было лучше, чем ничего.