Misunderstanding

— Je t'aime, — как-то невзначай произносит Гилберт, хрипя окончанием и щёлкая зубами в конце, едва не откусывая себе кончик языка. В кончиках же пальцев у него появляется дрожь, отдающаяся хаотичным стучанием в грудине. Ощущение вседозволенности перекрывается паникой, знание, что его не поймут — мыслью о том, что всё же могут. Яблоки из соседского сада в детстве было не так страшно воровать: сосед был полуглухим и слепым на один глаз злобным дедом, который любил яблони больше, чем людей, а потому те ярко-красные фрукты смешивали кислый сок и радость от проказы. В тот момент радость от проказы пугал чужой взгляд, который угрожал ему улыбкой и заветным пугающим «je t'aime aussi». Но вместо мягкого переката букв было лишь скомканное и скромное: — What? — Nothing. Just thinking out loud, — ответил тогда Байльшмидт, цепляя хитрость на лицо и успокаивая грохот в идиотском сердце. Томас так ничего и не понял, принимая бокал с игристым вином и не обращая внимания на окружающих их людей, шума бала, шуршания тканей и десятков других посторонних звуков, которые тянулись лапками к их маленькому портику, загороженному портьерами. Места мало, но им вполне комфортно, даже несмотря на соприкосновение плечами. В этом нет ничего такого, хотя Том всё равно слегка краснеет и отводит взгляд, ведя им по складкам жаккарда и избегая любого контакта глаза в глаза. И Гилберта это устраивало. Потому что он мог не сдержаться. Слишком пьяный, слишком трезвый, слишком... слишком он. Так что лучше прикусить язык. Это действительно напоминает воровство соседских яблок. Тем более с развязанным чужим незнанием языком это станет чем-то интересным. Или же нет. Незнание тоже интересно.

❴✠❵┅━━━╍⊶⊰⊱⊷╍━━━┅❴✠❵

— Szeretlek, — снова и невзначай произносит Гилберт, когда показывает Томасу дубовый лес в закатных лучах солнца, уже едва-едва разбавляемых светом звёзд и тонкой полосочкой растущей луны, робко наблюдающей за ними сквозь волнистые зелёные листики. Лондон в ответ на такое внимание к своей персоне прячет руки в пальто, сжимая скрытыми в чужие, Гилбертовские, перчатки пальцами мягкие лацканы. Сам Пруссия лишь улыбается, сдувая прилетевший в лицо лист и поправляя волосы — веселья ради, а может действительно на спор, но он решил отрастить себе шикарную гриву. Повезёт, если он не вырвет её из-за того, что Людвиг с Иваном милуются в пределах пятидесяти пяти миль от Гилберта. Сейчас Гил позволяет себе миловаться, прогуливаясь с Томом и держась с ним за руку. Не из корыстных или тем более влюблённых побуждений. А просто так. Он любит делать что-то просто так. — You just said something in a foreign language again, right? And again I did not understand anything, — Лондон хмурится. Крайне показушно и это настолько смешно, что Гилберт не удерживается от смешка, выцепляя чужую ладонь из ткани и чуть сжимая её в своей. — Can you tell me what these words mean? — May be. Or maybe not. We'll see, — уводит Гилберт, провожая затухающее солнце взглядом и смотря на Томаса в конце этого дня. Чернота его волос отливает бронзой, а глаза заполняются мраком бесконечного колодца — в такие только прыгать под адреналиновым порывом, несмотря на невиденье дна. — Come on, it's getting colder soon. — Dwi'n meddwl... roedd yn ddyddiad braf, — улыбается Томас, отвечая «nevermind» на непонимающий вопрос Пруссии. Он не говорит правду, потому что в эту игру могут играть двое, а ещё он понимает, что это... Ну, это их отношения. Не любовь уж точно. Чуть больше, чем всё, но меньше, чем она. Так странно, но так привычно. Гораздо проще, чем кажется на первый взгляд. Но это точно дружба и теплота между ними.

❴✠❵┅━━━╍⊶⊰⊱⊷╍━━━┅❴✠❵

— Te amo, — мирно шепчет Гилберт в чужое ухо, пока все окружающие заняты обычными криками Альфреда о том, какой он сильный и могучий. Артур даже не замечает, как всё внимание его столицы переползает в сторону Пруссии, которого на всякий случай покрывает следящий за всем сразу и ни за чем одновременно Кёнигсберг. Сидящий в трёх креслах от них Антонио хитро ухмыляется и кидает взгляд на незаметно спящего итальянца, который даже в состоянии покоя испускает ауру ненависти к всему немецкому и прусскому в пределах пяти метров. Антонио не Том, он легко понимает, что такое Гилберт говорит, а потому всем своим видом показывает, что ему очень хочется это озвучить. Такая детская подлость проваливается, едва его в бок пихает Франциск, по-братски прикрывающий такую романтику. А чем не романтика, если от такого Артур подавится чаем и возможно отключится на пару часов? Такой шанс похищения Туманного Альбиона ему очень даже прельщает. Романтика? Нет, преступление. Которое спасёт от большего преступления, потому как Англия точно не позволит «прусским ручонкам» тронуть самое ценное, что есть у любой Страны. Правда эта мысль какая-то поломанная, потому что половина столиц никому не интересна как объект любви, а вторые уже нашли себе пару в виде другой державы. И вот этого второго хочется пнуть со всей силы, но стол мешает, а у Гилберта не такие длинные ноги. Томас чувствует чужие эмоции и осторожно кладёт свою ладонь поверх чужой, чуть сплетая пальцы. Артур на движение столицы обращает внимание и сталкивается взглядом с Пруссией. Мысленные баталии заканчиваются неохотной капитуляцией белой змеи и победой злобного ёжика. Если бы Гилберт хотел, то он бы устроил Англии тотальный разнос и это отнюдь не бахвальство. Жизнь научила его быть таковым. Всегда хорош. Как в мире, так на войне, да и к тому же в постели. И все эти три пункта уже проверенны до затёртых букв в книгах. И не только в книгах, ха. Только уже эту информацию знают избранные, кого Гил подпустил к себе и не отбросил подальше после пары часов. — Dw i'n dy garu di, — полусонно шепчет Томас, заставляя свою Страну подавиться водой при питье и бросить испепеляющий взгляд в Гилберта. Только наличие Людвига в комнате спасает его старшего брата от получения какого-нибудь зловредного и пренеприятного проклятия в свой адрес. Как бы Артур не был силён, но связываться с Германией ему не хочется. С Россией, в принципе, тоже. Двое из одной ткани с дополнительным отрезом. Гилберт даже не думает спрашивать, что такое сказал Том для такой реакции. Потому что это может быть чем угодно. Но только не признанием в любви, они ведь взрослые люди.

❴✠❵┅━━━╍⊶⊰⊱⊷╍━━━┅❴✠❵

— Itoshi teru, — говорит Гилберт, смещая Томаса от котелка на вертеле для безопасности. Маленькая прогулка в лесу закончилась рыбалкой и быстрой готовкой рыбного супа, чей запах очень сильно интересовал оголодавшего за пару часов ходьбы Лондона. — Are you sure it's fish soup? — игнорирует в очередной раз признание Лондон, заставляя улыбнуться. — Yes. This is... Уха, — Пруссия кривится от русского слова, но понимает, что иначе у него не получится это сказать. Аналогов именно этого блюда в Англии нет. — What? — Том в очередной раз мило проглатывает «t» на конце слова, глуша его и так мягким произношением. — Repeat after me, — предлагает Гилберт, и Томас слушается, готовясь повторять любое слово, которое он скажет. — У-ха. Лондон сдувается ещё на первой букве, не понимая, как именно её произнести. — Go on. — U-... ha. Гилберт смеётся, заставляя Лондона покраснеть и отвернуться. Пруссия возвращает себе его внимания осторожной хваткой на подбородке и небольшим движением пальцев в свою сторону. — It's not "u". Let's try together, — на предложение Лондон кивает, стараясь повторить каждый звук, который произносит Гил. Спустя несколько минут проб и ошибок Томас выдаёт простенькое для Пруссии, но не для него самого слово. — У-ха, — Гилберт гордо кивает, довольный Томом. А после обращает внимание на перекипевший суп, пытающийся сбежать из котелка подальше от их любви. — Scheiße! Томас только смеётся одними губами и незаметно произнося «Olive juice». Они оба играют в игру, чьи правила им обоим незнакомы. Как будто это могло что-то изменить.

❴✠❵┅━━━╍⊶⊰⊱⊷╍━━━┅❴✠❵

— Ti amo, — это могло бы звучать мягко, но вместо этого слова смешиваются с кровью и болью в боку. Защита чести Томаса закончилась ножом под рёбра, но это несерьёзно. Хотя, Том выглядит так, будто Гилберт может умереть от потери лишней — а лишней ли? — крови: бледный, напуганный, держащий его за руку до побеления костяшек. — You're an idiot, — голос у Лондона дрожит. Пруссия позволяет себе каркающе посмеяться на такую реакцию. Нож в живот это ничто для него, на самом деле. За всю его маленькую жизнь Страны его постоянно пытались убить. Яды, крошечные иголки в еде, ножи в самые разные части тела... Так много методов ни один из которых не действовал. — Lord, you are such an idiot. — Lord certainly agrees with you. — Shut up, please, — Томас очаровательно-мил, когда злится. Такой несерьёзной злобой, которая больше похожа на обиду маленького котёнка на то, что с ним не поиграли. Гилберт бы поиграл, но ему бы просто посидеть ближайшие полчаса. Или полежать. Для начала желательно бы вытащить нож, но Том держит рукоять с такой силой, что вытащить его получится только если Лондону пальцы сломать, а такого Гил не хочет. Во-первых, это больно. Во-вторых, это Томас. Его маленький Томас Алан Лондон, крошечная столица без капельки эгоизма от своего титула. Таких столиц по пальцам одной руки инвалида пересчитать можно. Тем более это не просто столица, а его. Пусть и не косвенно, но по сути так и есть. Лондон хмурится, едва Байльшмидт сплетает их пальцы и прижимает сцепленные ладони выше раны, прямо над ритмично стучащим сердцем, замедлившим стук для уменьшения притока к ране. Организм склеивает повреждённые ткани несмотря на препятствие в виде стали. Сломать её он не сможет, так что нужно вытащить. — I'm very happy with this intimate setting, but can you pull out the knife? — Томас на просьбу вспыхивает, краснея до кончиков ушей, а затем дёргает нож на себя, заставляя Гилберта аж застонать от ощущения свободы печени. На стон Том краснеет предельно сильно. — Like a virgin, — бросает Пруссия, отчего Лондон немного мстительно прикасается кончиками пальцев к ране, заставляя прусса зашипеть. — Ouch, ouch, ouch! It hurts, by the way! — I know, — улыбается Томас, и Гилберт вспоминает, что Томас больше котёнок, чем кажется. Вроде бы такой милый, хочется погладить, а потом он нападает на тебя ночью, когда ты спишь. — Don't call me a virgin. — Okay, I won't call you that, — Гил встаёт, пошатываясь. Рана затянулась уже достаточно, чтобы можно было сходить за пивом. Пока что пиво, по ощущениям печень ещё не настолько восстановилась, чтобы принимать на себя удар виски, — Hasi. Томас склоняет голову к плечу, задавая немой вопрос по поводу этого слова, которое точно не принадлежит английскому языку, но после лишь качает головой. — Maybe you need to go to the hospital? — предлагает он. — Nope, fuck the hospital, — в больнице грязь, мерзость и врачи с кучей нелицеприятных жидкостей разной степени свежести на фартуках. Он Страна, но даже это точно подарит ему как минимум гангрену. Или вероятную недолгую смерть. И то, и другое для него звучит в разы хуже, чем пиво. — I propose to run to the tavern for beer. — M-m... Okay. But if you get worse— — In this case, we will order whiskey for the repose of my sinful soul. Томас хмурится. — You are not so bad. — Thanks for the compliment, now let's go.

❴✠❵┅━━━╍⊶⊰⊱⊷╍━━━┅❴✠❵

— Ich liebe dich, — выдыхает Гилберт, выцеловывая каждый миллиметр чужой шеи, губами ловя чужой ускорившийся пульс и розовые пятнышки стыда. — Repeat, — просит Томас. — What? — Repeat what you just said. — Ich liebe dich, — повторяет Гил, ощущая нарастающую панику. Том не может знать немецкий, он не учит другие языки. Хотя... Почему он не мог изменить своё решение? — Can you translate this phrase? — May be. Why do you need it? — Your brother and Russia were talking once, and I heard Russia say those same words. And... I'm wondering. Гилберт сжимает челюсти до едва слышимого хруста зубов. Иван, сука, Брагинский. В очередной раз портит ему жизнь! — Well... Uh... This phrase means that... In short, this phrase means "I want to have sex with you". — But you say it when we're already having sex. — Scheiße, — Байльшмидт смеётся, стараясь скрыть шок и стыд, которые только что проявились при наблюдении Тома. — Gil, please, — Томас приподнимается, для поддержки в позе обнимая Пруссию за шею. Взгляд глаза в глаза в миллиметрах друг от друга одновременно пугает и... что-то ещё, что Гил старается забыть. Потому что эта часть болезненна. — I want to know at least part of what you usually say. — I... I can't say it. Some day. Someday later I will translate this phrase for you, — Пруссия сдаётся. Он не хочет говорить это понятным для Том языком. Это испортит всё, что у них есть. Для Гилберта так точно. Лондон молчит пару минут, переваривая полученную информацию, а затем долго выдыхает. — Okay, — соглашается Том. — Someday you will definitely tell me this. If you do not tell me, then I will never talk with you again, I will resign and leave somewhere where you will not find me, — звучит очень устрашающе. По крайней мере Лондон старается таким звучать. Сам вариант для него звучит страшно. Он не хочет прекращать отношения с Гилбертом. Особенно по такой глупой причине. — Do not scare me. Otherwise, I'll tell you some stupid translation. — Like "I want to have sex with you"? — фыркает Том, довольно улыбаясь. — Is this an offer? — не остаётся в долгу Пруссия, довольный собой. Да, глупый перевод. Но он крутился как мог. Не выкрутился. Старость не позволяет, гибкость уже не та. — Lord, — Лондон закатывает глаза. — Yes. Гилберт довольно смеётся, целуя красный кончик носа. — Tom, — Лондон сразу реагирует, поднимая взгляд. Да, это не его "имя", но ему интонации и пары букв достаточно для распознавания. — I... How much will I lose in "tough guy" status if I say I love you? — You will lose everything, — пожимает плечами Томас. — Then I'll say I love you, but we'll both pretend I didn't say that. — Ich liebe dich auch, — отвечает ему Том, вызывая толпу мурашек, бегущих вниз по спине. Лондон на чужой пристальный взгляд теряется, а на смех и вовсе теряет связь с пониманием чужой реакции. — What? Did I say it wrong? — No... You have problems with pronunciation, but we will fix them. — Some day? — Why? Today. When we have sex. Чужой стыд отдаёт пульсом в кончики пальцев, сливаясь в ритме с ставшим крайне несерьёзным его собственным пульсом. У нормальных людей точно так сердце не стучит, когда они делают такое важное признание. Верно ведь? Если да, то почему ему кажется, что он проиграл в игру, которую сам же и затеял?