х.

Тэхен ненавидит его каждой своей клеткой. Каждым миллиметром им зацелованной до фантомных ожогов кожи, каждым килограммом тела, каждой фиброй истоптанной им души. И пока за окном ёнджуновой квартиры-студии спелой малиной догорает закат, он сидит на субиновых коленях и чуть не мурлычет на чувственное «Гю», шепотом опаляющее ухо. Тэхен сжимает кулаки, и все в Тэхене сжимается в знак солидарности. Он с другого конца комнаты слышит, как Бомгю негромко смеется, пряча губы в изгибе крепкого плеча и на периферии видит как, еще казалось бы, недавно обнимающие его руки теперь плющом вокруг мощной шеи, а мягко-осенний тенор теперь ласкает субинов слух. Тэхену дохрена больно. А еще больше ненавистно. Он плетется на кухню якобы взять попить и украдкой наблюдает за приторными нежностями, разбрызганными по ёнджунову креслу двумя телами, в их компашке прозванными по чьей-то идиотской инициативе противным «сугю». Тэхен смотрит на него и мечтает ненавидеть сильнее. От кончиков его красной челки, до узких щиколоток, от звона его бархатистого смеха до колюче-острых коленей. Всего его. До последней вены, до последнего антитела. Бомгю обманщик, подлец, злодей. Он, раскаляя бронзу тэхеновой кожи губами-кострами, обещал любить. Обещал быть рядом, когда будет плохо. И вот же, вот, Тэхену очень, очень плохо, Тэхену хоть в реку, хоть в петлю. Хреново невыносимо. А тот, кто обещал стать спасением, сидит в субиновых объятьях, счастливый как никогда, крутит оригами из скомканного тэхенова сердца и одной своей чертовой улыбкой крушит все маски, все тэхеновы «ненавижу», пропитавшие нутро каждой буквой. Тэхену хочется развернуться и бежать. Долго и на износ. Чтобы ни скользнувшей мысли, ни образа, предательски забившегося клубком воспоминаний под веками. Ничего. Будто не существовало. Будто не Бомгю захлебывался в тэхеновых поцелуях, будто не он, точно бушующая океаническая волна, метался по тэхеновой кровати в упоении, стыдливо растирая по бедрам сперму; Будто не он, на раскрашенном сумерками пляже, раскрыв полотно своего тела темнеющему небу, вместо звезд считал губами родинки на тэхеновом. Словно не было ничего, не цвел лазуритом август, не осыпался снежно-сахарной крошкой декабрь. Словно это не Тэхен тянул на замерзшие уши Бомгю свою шапку и не он во весь голос смеялся, когда слепленный общими усилиями снеговик решил взбунтоваться и распасться на части. Точно их не существовало. Больно. Тэхену сильно, сильно больно, Тэхену хоть в реку, хоть в петлю. Хреново невыносимо. Но Бомгю улыбается счастливо _как никогда_. И Тэхен смотрит на него, как на самое дорогое сокровище, долго, щемяще нежно, а когда Субин спрашивает, где застрял и чего так долго, возвращается со стаканом пепси в гостиную, игнорирует обеспокоенный ёнджунов взгляд, улыбается сидящим у окна -с̶ч̶а̶с̶т̶л̶и̶в̶о̶- фальшиво как никогда и каждой клеткой, каждым миллиметром зацелованной до фантомных ожогов кожи, каждой фиброй истоптанной души мечтает. Бомгю. ненавидеть.