х.

У них изначально не было шансов. Но Кай, умостившись на его коленях, играет пальчиками с угольными прядками, от жары прилипающими ко лбу, и ему вроде как плевать. Субин наблюдает за его неловкими, робкими касаниями, и ему голодно. Он резко тянет Кая на себя, в опухшие после прошлого раза губы впивается скорпионом. И наслаждается. Кай слаже всех вин Бургундии, когда в его горле вибрирует полустон, а ресницы томно подрагивают. Субин прерывает поцелуй, но лишь ради того, чтобы в деталях рассмотреть красивое тело, созданное для того, чтобы он восхищался им, хранил, словно реликвию. И _брал_. Когда заблагорассудится. Кай невыносимо красивый, целомудренно. Он весь чист и непорочен, точно изнеженный ландыш. Грешнo красивый, неприлично красивый. До помешательства, сумасшествия. Кай хуже героина, изящней антилопы, и, когда он с по-детски наивной улыбкой путается в субиновых волосах, тот путается в пространстве времени, думая, что иллюзия, что не может человек так вести и плавить, одним дыханием пьянить, но глаз увести не может от медовых плеч, с которых сползает свободная рубашка, обнажая холст позолоченной кожи. Так нечестно. Их любовь или что б оно ни было, заведомо проигрыш обоих. И когда Субин вытрахивает из него всю его цветочную невинность, когда пальцами туда, где нельзя, губами там, где непозволительно, когда оба кончают громко и несдержанно, Субин все равно знает, что отпустить придется, насколько бы ни хотелось спрятать в клетке из ребер, поближе к тому пульсирующему, в котором от одного его взгляда оттепель. У Кая светлое будущее маячит неоновой вывеской, у Субина в кармане пол пачки Мальборо Голд и передача партии в полночь. — Береги себя, — согревающе лепечет Кай, — смотри в оба, чтоб не подстрелили, как в прошлый раз. — Лучше бы меня там застрелили, — говорит, натягивая брюки, — не пришлось бы снова оставлять тебя вот так. — Я хочу позавтракать с тобой завтра, — игнорирует Кай, рубашку натягивает, чтобы не видно как дрожь по телу. Ему так необходимо сказать это сейчас. Чтобы Субин знал, что Кай ждет, будет ждать, чтобы не сомневался, что _любит_. Или как оно там называется у нормальных людей. Нежность Каева голоса вместо тысячи пластырей на субиновы раны, которым зажить, как и их недопереотношениям, просто, к сожалению, не суждено. Кай говорит, что хочет позавтракать вместе, и слова эти Субину вместо тысячи тех приторных о любви, которые бросают в Кая персонажи дорам с экрана ноутбука. Кай хотел бы так, как там. Чтобы за руку в парке, чтобы мороженое, чтобы без охраны. Кай хотел бы любить его громко, приторно, как с экрана, но Субин сладкого не любит, а кричать особо не разрешает. Разве что на комканном льде простыни. Субин же хочет, чтобы партия оружия пришла без браков, сделка чтобы гладко и без шума. Но больше всего — вернуться в океан Каевых объятий, что теплее индийского, уткнуться носом в пепельную макушку и оглушительно громко кричать ему о том, насколько он его донельзя очень. Или как там оно у нормальных. Кай в картине субиновой жизни сбоку майским солнышком. Будто художник по-глупости рисовал две сразу, и, запутавшись, брызнул светлым весенним пейзажем на субинов угрюмый октябрь. Но, рассекая полуночный воздух носом преданного железного рысака, чувствуя, как сзади Каева щека вжимается в его кожанку, а, бургундскими плющами обвившие талию руки, придерживают бабочек в животе, Субину вроде как.. плевать. Они никогда не будут ‘по-настоящему’ вместе. Так, как в дорамах с экрана, чтобы за руку в парке и до неприличия громко. Чтобы мороженое и вместо засосов под грудью стабильное будущее. но — Ты пришел, — сонно лепечет Кай, неосознанно улыбаясь, вдохнув ставший любимым запах. И пусть от Субина часто пахнет сигаретами, а Кай любит клубнику. Пусть у них шансов — ноль целых нолище десятых. Пусть. Но когда ночь догорает до фильтра, а Мальборо Голд томно тлеет в прокуренных субиновых пальцах, он садится у подножья Каевой кровати, целует разбитыми губами каждый палец на выскользнувшей с-под одеяла руки, шепчет с улыбкой в ответ: «Конечно пришел. Ты же хотел позавтракать». И пусть им тысячу раз несуждено и в придачу тысячу ‘изначально без шансов’, Каю, а вместе с ним и Субину, вроде как сильно.. плевать.