Свиньи, волки, зеркала

Он никогда не любил эти стены. Сколь страшны люди в кабинете главврача — вечно обрюзгшие, с маленькими жадными глазками, зачастую вторыми подбородками с жирным блеском и глубокими морщинами «улыбки». Улыбки, которые в этом заведении не приняты. Сильвестр был жадным до всего, включая персонал. Лионель знал этого старика ещё со времён своей практики. Склизкий мужчина, гибкий диктатор и, к сожалению, невероятно опытный врач. Серый кардинал голубых облезлых стен второй олларской психиатрической лечебницы. В первой сидели одни истуканы, да и находилась та непозволительно близко к центральным районам столицы. Даже остановка называлась «Психбольница». Жуть. Всего таких заведений внутри столицы насчитывали не более десятка, четыре из которых давно переродились в другие клиники и полноценные больничные отделения на нарко- и онкобольных. Приличными «психичками» считались лишь вторая, находящаяся в юго-западном районе, в округе «Новой Эпинэ», шестая, базирующаяся чуть ли не в самом сердце индустриального микрорайона Придды, третья, едва функционирующая на окраинах северо-западного Надорского округа, и восьмая, делящая одну территорию с лесопильней на юго-востоке, недалеко от дороги в южный рай Кэналлоа. Не шибко много, но и психов у них меньше, чем крыс в чумные годы. Конечно, ходили слухи среди приличного персонала, что многие из больниц для психически нездоровых людей на самом деле функционируют, правда, «в другом ключе». Лионель слышал разное, запутанное и что-то из фантастики. Не будет же правительство покрывать опыты над психами? Или и вовсе их самолично устраивать? Король Франциск Второй недавно издал указ, запрещающий комиссии пациентам, чей диагноз, вне зависимости от фактической действительности, подразумевает лечение от полугода. Другими словами, многие люди, кто лишь столкнулся с болезнью и кому требовалось «несерьёзное» лечение и банальный присмотр, застрянут в больницах на целых полгода. Лионеля такая наглость напрягала, но он не возражал. Савиньяку, потомственному врачу, не было дело до интрижек в сфере медицины, пока они не мешали ему работать и вести свои исследования. Сейчас Лионель взялся за изучение памяти у психически больных. Это действительно интересно: как психика может полностью или частично стирать или вовсе заменять воспоминания в попытках сберечь то, что неизбежно будет разрушено ещё больше от отсутствия опоры в виде этой самой памяти? Он третий месяц выпрашивал Сильвестра выделить ему больного для независимого исследования. Всего лишь три часа в неделю на индивидуальные беседы, курирование и полный контроль за препаратами пациента. Разве ж это много? Но нет, видите ли, вы, Лионель, наш ценный сотрудник, ваш вклад будет незаменим в оказании помощи новичкам и менее опытным сотрудникам в палатах 6, 9, 12, 14, 22… Он за малым не зарычал. Конечно, их учреждение довольно большое, с тремя этажами над землёй и двумя под, с кучей карцеров, исследовательских лабораторий и много чего ещё, включая раздельный кафетерий для медперсонала и больных. Конечно, у них считается престижным стажироваться при крупной клинике студентам из крупнейших вузов страны, но Леворукого вам за шиворот, Сильвестр! Ставить его, как одного из ведущих специалистов этой больницы, на большую часть палат с типичными случаями, когда у него есть потенциальный исследовательский проект! Кощунство! Матушка в таких ситуациях говорила, мол, докажи этому старому, чего стоят Савиньяки. Ох, Матушка, все давно знают, чего стоит его фамилия и он сам, нет смысла убеждать в этом и зелёных новичков, которые и так его обожают за напечатанные в учебниках статьи с его красивыми фотографиями. Лионелю уже 34, а он не сделал ничего по-настоящему новаторского. Да, конечно, нахождение безопасного и эффективного способа ускорения лечения больных с бредовым расстройством и расстройствами, вызванными употреблением психоактивных веществ. Его исследование и успешно вылеченные семь пациентов в рамках исследований совершили в некотором роде прогресс психиатрической медицины. Это позволило государству за год сэкономить немалые суммы, за что ему услужливо выписали премию и влепили какую-то грамоту. Но вот появилась тема, которая буквально зажгла его, заставила открыться второму дыханию в нудной, пропахшей лекарствами, рутине. И тут на тебе, отказ! Лионель не любил их больницу. Не из-за больных или неких выдуманных причин, а из-за духоты бюрократического аппарата и сидящего в его главе Сильвестра Дорака, который непонятно какими делами промышлял, раз время от времени получал совсем уж наглые поблажки на откровенные нарушения. Чертовщина какая-то. *** — Заходи, — кивнул Сильвестр. На его пухлой старческой руке некрасиво выделялись вены на окольцованных пальцах. Белая дверь с тихим щелчком закрылась. Лионель отмеренными шагами прошёл в центр кабинета, где красовались светлый дубовый стол, белые стулья, куча папок и бумаг. И, конечно, окружавшие всё это великолепие книжные шкафы, за пустыми полками которых прятались тайные запасы кэнналийского вина и заготовок под шадди. — Выпьешь? — старик услужливо пододвинул ему вторую дымящуюся кружку. — Откажусь, — покачал головой молодой врач. Сильвестр с улыбкой покачал головой. — Ну что, мой любезный друг, спешу тебя обрадовать. Лионель выпрямился. Редко когда у главврача было игривое настроение говорить прямо и по делу. Обычно каждый раз около двадцати минут приходилось тратить на обсуждение погоды, летних садов в прибрежных парках, каких-то новинок в законопроектах и дискуссии об эффективности новых зарубежных препаратов. Видимо, новость и правда важная. — Как ты знаешь, при мне последние два года был Герман. Замечательный специалист, жаль, такой… — он пожевал губу, — страстный в сфере исследований. Дорога знаний завела его в глубинку, где он столкнулся с поистине необычным случаем. Он настоятельно просит твоего вмешательства. — Моего? Да, Лионель припоминал странного человечка, который редко появлялся в общих коридорах или вовсе на работе. Всё, что было о нём известно, заканчивалось на Сильвестре. Лионель был уверен, что старик держит при себе этого кукушонка для каких-то целей, раз пристроил его в своё гнёздышко на весьма хорошую должность, не требующую прямого исполнения своих обязанностей. Они едва ли пересекались за это время, а тут такой сюрприз. — Верно, мой друг. — Дорак отпил дымящийся щадди. Он был доволен, словно пригретая на солнце кошка. Не то чтобы это было далеко от истины… — Последние полгода Герман гнездился в библиотеке Лаик. Тамошняя психиатрическая лечебница давно заброшена и переделана под то ли музей, то ли нечто иное… Так вот, Герман напал на какой-то след, — старик хмыкнул в кружку, — и этот самый след вывел его в совсем уж заброшенное учреждение в южной Придде. Судя по его докладам, тамошних больных чуть ли не пытают. — Не понимаю, как это касается меня и моей специализации, — напрягся Лионель. Ну что за длинная присказка! — Терпение, мой друг, — кольчуга сильного. — Очередной глоток под перезвон квадратных с чёрным камнем колец. — Так вот… Там наш милый Герман обнаружил пациента без имени и документов. Если на остальных были хоть какие-то бумажки, то на этого не нашлось и салфетки. Герман трубит о плохом состоянии пациента и требует немедленного перевода в нашу клинику под твою ответственность. — У пациента проблемы с памятью? — И не только, мой друг. — Сильвестр отставил пустую кружку и взялся за гостевую. Старый хрыщ был помешан на всём старом: самые важные письма предпочитал пересылать голубями. Очень неразумно в век телефонов. — Герман докладывает о множественных психических нарушениях, включая психические нарушения мозговой деятельности, из-за которых больной потерял способность полноценно выражаться. Если верить нашему Герману, пациент повторяет только три слова. У старика есть письмо кукушонка. Его бы прочитать… — Что конкретно он говорит? — Лионель наклонился над столом. Дорак улыбнулся обвисшими щеками. — Свиньи, волки, зеркала. — Главврач недвусмысленно отпил из второго остывающего шадди. — Если верить Герману, больной бормочет эти слова некоторое время, потом у него случается припадок, похожий на эпилептический, затем он бросается на людей, прерываясь, чтобы снова повторить эти три слова. — Действительно интересный случай. — Я на это надеялся, — старик остался доволен непонятно чем. — Обычно такие случаи характерны для переживших войну или плен, что не маловероятно в данном случае. К сожалению, у нас нет на него никакой информации. — Что вы предлагаете? — Савиньяк вернулся в ровное положение. Сейчас они перейдут к главному. — Я предлагаю договориться с местным персоналом и мэрией о переводе буйного больного в нашу клинику. Герман в это время останется там и попробует что-нибудь нарыть. Возьмёшься? — Да, — незамедлительный ответ. — Отлично, — улыбнулся старик. — Тогда иди, у тебя впереди три недели рутинной работы. — Благодарю. Взаимные кивки, несколько уверенных шагов, скрип смазанных петель… Перебор колец, нажатие потаённых рычагов, шорох бумаги и скрип ручки, так похожей на перо прошлых веков, довольное искажение обвислых морщин — и одна решённая судьба. *** Через пару дней Лионель связался с матушкой и братом-близнецом. Раньше не позволили, не было официального приказа. Матушка была женщиной необычайно мудрой, лишь притворявшейся глупышкой. При ней остались богатое наследство почившего мужа: пара частных клиник, один завод по производству одобренных правительством лекарств, да фонд, куда тянули свои ручки мелкие предприниматели и истекающие слюной зависти соседи. Она гордилась собой, своей семьёй и фамильными достижениями, к которым синонимом служило имя старшего сына. Лионель быстро отчитался о начале амбициозного проекта, где он получит ведущую роль. Матушка доброжелательно похвалила и попросила не доверять Квентину Сильвестру Дораку ещё раз. Умная женщина. Брат же был как всегда громким. Казалось, сам провод телефона дрожал вместе с его смехом и громкими гордыми выкриками. Сам Эмиль же чувствовал себя королём стоматологической отрасли, где лавировал между престижными клиниками и королевским дворцом, обеспечивая местных обитателей ослепительной улыбкой. И как Эмиль, буквально прописавшийся к королевском центре, умудрился увернуться от политики, а он, Лионель, ведущий скромную жизнь врача психбольницы чуть ли не в крайних чертогах города, начать в ней тонуть? После завершения утомительных звонков, Савиньяк-старший побрёл на обход. Удивительно, как они до сих пор не поменяли цветовую гамму? Голубой упорно ассоциировался с цветами Придды, а торчащие серые камни за сколотой краской слишком отчётливо подсовывали воображению образ прибрежных исторических замковых стен. Они ближе к Эпинэ, чем к холодной области моллюсков, так почему бы не сменить антураж? Единственным тёплым пятном в холодной гамме оставался он сам со своими фамильными волосами, тёплой кожей и почти золотистыми глазами. Санитаров Лионель не любил, больно уж они хорошо вписываются в интерьер стен. Ходят в белой форме, с дубинками и синими бэйджами, часто с жёлтыми от курева зубами и унылыми рожами. Конечно, улыбнёшься тут, когда буквально этажом выше «ручные птички» Сильвестра снова растаскивают по семейным гнёздам половину госбюджета, обделяя несчастные стены обещанным ремонтом. В своём кабинете Лионель тоже не мог страдать самоуправством, как выразился его дражайший друг-главврач. Кабинеты всех старших врачей выделаны кипенно-белой гаммой: белые стены, светлая мебель, белые металлические шкафы со стеклянными дверцами, белые ширмы из дешёвого материала, чуть ли не ручки белые! И повсюду это голубовато-белое месиво, плавно перетекающее одно в другое. Если б краска не откалывалась характерными пятнами, можно было бы и заблудиться в этих трёх этажах, освещённых белым солнцем безоблачной Эпинэ. По крайней мере, Лионелю нравилось думать, что местное олларское солнце очень похоже на солнце его малой родины лишь из-за того, что место его работы и родные просторы смотрят в одном направлении. Оллария большая, тут много районов, названных так же, как и области за пределами столицы, отчего часто возникает путаница и дополнительные проблемы у пациентов, переведённых к ним «извне». Грешным делом подумаешь, что это часть некоего замысла, когда спокойно из раза в раз повторяешь, что сейчас человек не в «той самой Новой Эпинэ», а в совсем другой, находящейся внутри столицы. Через неделю спокойной рутинной работы Сильвестр опять послал к нему неулыбчивого санитара, чтобы под очередную кружку шадди сообщить две прискорбные новости. — К сожалению, мой друг, бумажная волокита займёт больше времени, чем мы рассчитывали. Жди пациента не раньше двадцатых числе Весенних Молний. — Через два месяца?! — Лионель крайне редко повышал голос или пребывал в плохом настроении, но сейчас у него закрадывалось подозрение, что некая хитрая, возможно старческая, морда пытается подсечь его крупную рыбу. — Не кипятись, мой друг. — Квентин немного опустил уголки губ, глубоко вздыхая. — Я тоже крайне недоволен такой задержкой, но проблемы всегда приходят оттуда, где их не ждёшь. Сейчас в том округе расследуют убийство главврача, в клинике которого находится наш обожаемый пациент. — Убийство? — Да, — Дорак массировал кольцо на большом пальце левой руки — самое тёмное из его коллекции. — Наш почивший неудавшийся знакомый принимал кислородные процедуры и был таинственным образом заживо сожжён в своей капсуле. Как ты понимаешь, пока не назначат нового врача и не убедятся в непричастности всех работников и пациентов клиники, мы не сможем повторно запросить перевод того пациента. — А что Герман? — А что Герман? У него алиби, в отличие от его подопечного, которого мы все так ждём. — Сильвестр прекратил мучить кольцо и запил мысли алкогольным напитком. — Также сейчас у него какие-то серьёзные разногласия со старшим санитаром Арамона, который имеет определённый вес в решении вопросов. — Санитар? — Лионель вздёрнул бровь. — На каждой кухне свой шеф-повар, мой друг. Посетитель никогда не догадается, кто именно, если все снимут бирки и колпаки, — загадочно выдал Квентин. — Я понял. Вы сказали, есть ещё одна новость. — О-о, да. Я знаю, как ты не любишь брать к себе стажёров, Лионель, но тут я вынужден настаивать, как твой наставник и начальник, — старик грузно опёрся на локти над столом, посмотрел своими убедительными опытными глазами, не моргая. — И кто это? — вздохнул врач. — Ричард Окделл. Замечательно. Ещё сына скандалиста ему не хватало. Эгмонт Окделл работал в крупной фармацевтической кампании под крылом одного из членов Высокого Совета. Нашёл что-то противозаконное, за что его обвинили в некомпетентности, подделке документов и измене родине. Странный случай, Лионель не был к нему причастен. — Позвольте узнать, Сильвестр, почему вы настаиваете? Старик нехорошо улыбнулся: — Потому что наша удача, что малец выпустился из вуза, в лечебнице при котором сейчас держат нашего таинственного пациента. Приехали.