Свиньи, волки, зеркала

Больница — место чудесное, особенно если делишь её на части, подобно сборному торту с разными начинками. В одном крыле — отделение нарколечения, в другом — пункт экстренной помощи и парочка операционных на случай, если их местная больница не сможет вместить в себя должное количество пострадавших; в третьем — самом большом — психиатрическое отделение, а в четвёртом — рай бюрократии. Марсель редко пересекал границы «чужих владений», но порой не отказывал себе в удовольствии пройтись по грамотно оборудованным помещениям. Не сделать ли им тут ещё и стоматологический кабинет, а то и два, чтобы местным не пришлось тратиться на дорогу до прожорливых клиник? Многие главного бухгалтера недолюбливали, и было за что. Валмоны — породистые создания, знают себе цену и не брезгуют признать ошибок, но лишь иногда. А отречённый Валме — так и вовсе вольный вояка. Марсель прекрасно знал и о крошащейся краске на первом этаже их психушки, и о том, что Сильвестр всё чаще экономит на расходных материалах, заменяя их на более дешёвые аналоги. Знал, но ничего не делал. А зачем? В его обязанности входит держать больницу на плаву, но за сохранность досок в голове старого капитана он не в ответе. Тем более, если ему с этих дряхлых досок сыпется не труха, а золотая крупа. Вот и сейчас Марсель Валме, первый финансист медицинской отрасли Олларии, разве что отвергнутый отцом, шёл прогулочным шагом по второму этажу. Второй этаж был самым опрятным в психиатрической лечебнице, прямо эталоном. Здесь не водилось ни «камер», ни чего бы то ни было опасного, одни лишь белые кабинеты, пусть пустующие, но опрятные и доброжелательные. С не самыми великодушными обитателями внутри, но и он не брюзга. Второй день вся больница на ушах из-за таинственного пациента, делом которого заинтересовались «высшие чины» их заведения. Валме не мог пройти мимо, особенно когда предстояло разгребать тучу бумаг финансового толка. Олларию Марсель любил. Любил ухоженные улочки, помпезность заведений для интеллигенции, невероятно обаятельных куаферов и цветущие разными красками круглый год сады. Архитектура, конечно же, относилась к этому списку что ни на есть напрямую. Как и многие столичные здания, их лечебница вобрала в себя весь толк старинного искусства градостроения, отчего можно было чувствовать себя как в богатом поместье, предоставленном сугубо лекарям да знахарям. А если вспомнить про количество потайных входов-выходов, тайных кладовок и ещё более «несуществующих официально» проходов, то никакой белый халат не даст воображению выбросить тебя в современную реальность. Марсель был из немногих, кому дозволено свободной ланью скакать меж отделениями, кто вхож почти во все двери и кабинеты. Сколько отделений — столько стен с замками и охранниками. Их психиатрическое отделение слыло большим, хотя занимало всего лишь чуть больше двух третей всей площади. Будто поделенный на куски пирог, где нашлось место для скромного бухгалтерского уголка — настоящего рая средь этой медицинской скукоты. Вместе со стенами «Нохи» мысли вернулись к пациенту. Неизвестный мужчина примерно сорока лет, без родственников, документов, с натянутым на выдуманные факты диагнозом и полным отсутствием сознательности и вменяемости. Кто же возьмётся оплачивать пребывание такого… постояльца в их первоклассной гостинице со всеми удобствами? Неужто самолично Савиньяк? Марсель бы на это посмотрел. Повороты, повороты, повороты, и вот он вышел к нужной палате. Сильвестр впрямь хитрый жук — напичкал на их площади так много помещений различного толка, что им уже даже из отделение в отделение возить не нужно, всё под рукой. Одиночная палата, разве что с плотной дверью на замке и маленьким окошком, но внутри! Светло, бело, убрано, мягко! — рай для человека без личности и дохода. — Приветствую, «маркиз» Валме. — Лионель был в настроении острить. Хорошо, очень хорошо — для его кошелька, естественно. — И вам добрый день, наше светило психиатрии, — Марсель зашёл внутрь под звуки захлопывающейся снаружи двери. — Присаживайтесь, я почти закончил, — Савиньяк махнул рукой. Сам врач «с обложки» сидел на скромном железном стуле подле пациента, записывал в карточку показатели, которые тихо надиктовывал ему стажёр. Валме присел в одно из пепельно-белых глубоких кресел напротив кровати. Кроме кресел и пары тумбочек, излишествами палата не хвастала. Когда тихие врачебные перешёптывания стихли и остались только звуки шуршащей по бумаге ручки, Валме вернулся к этикету: — Вы, надо полагать, стажёр Окделл. — Да, сэр, — откликнулся молодой человек. Интерн сиял невыспавшимся лицом, но был явно доволен положением. — А вы..? — Марсель Валме, главный бухгалтер, — просто отозвался мужчина. Ему пророчили карьеру дипломата, но на третьем курсе жизнь резко свильнула на дорогу финансиста-экономиста-бухгалтера, а люди из медицины накинулись на него. Валмоны не уворачиваются от сыплющихся на них лавиной возможностей. Они обменялись вежливыми фразами и замолкли, ожидая, когда Савиньяк довершит свои дела. Вскоре ручка и планшет с исписанным листом были отложены в ноги безмолвному пациенту. Начинаем пляску! — Что можете сказать о нашем госте? — Марсель не терпел грубых слов, пока оные не подтверждались фактами. «Психом» он мог назвать разве что самоубийцу-подростка, но никак не человека, который принесёт ему лишнюю монетку в копилочку. — Всё достаточно невесело, — вздохнул Савиньяк. — Физические повреждения оказались глубже, чем мы думали, а по психическому состоянию пациента мне сказать нечего. Как видите, он спит, — врач крутанул кистью в сторону предмета их обсуждения. — То, что он спит, я заметил, — отшутился бухгалтер. — Какие прогнозы? — Неутешительные. — Лионель не был сторонником лишней драмы и не жевал губы, признавая поражение там, где был бессилен даже на ничью свести. Прощайте, вклады Савиньяков, здравствуй, новая банковская ячейка Валме! — Когда вы рассчитываете приступить к лечению? Дик возмущённо вскинулся. Ясен пень этот человек не разбирается в медицине, но не настолько же! Их безымянный пациент за прошедшую ночь чуть не умер, тут хоть бы пробуждения дождаться! — Через неделю надеюсь составить подробный прогноз, — парировал куратор. — Отлично, — улыбнулся Марсель, поправляя воротник выданного ему белого халата. — На чей счёт мне записать неустойку? — На мой, — скупо отмахнулся врач. Валме посидел в тишине, пялясь на неухоженного человека в бинтах. Его часто ненавидели и не понимали за меркантильное отношение к вещам и людям, но Марсель считал себя человеком слова и даже некоей чести, если это понятие ещё применимо в их реалиях. Люди сами требовали от него сиюминутных трат и удовольствий, спешных решений. Марсель давал то, что от него требовали, если видел в этом долгосрочную прибыль. Нынешний пациент — его самый выгодный вклад за последние пару лет. Накопительный счёт под заоблачные проценты от самого Савиньяка и Сильвестра в придачу! Когда тишина стала накалятся, Марсель встал. Его чаще волновали чеки, чем люди, но в этот раз в привычном сладком коктейле появилась неуместная горчинка. Перед дверью он обернулся: — О нём точно ничего не известно? — Почему вы спрашиваете? — Лионель встретил его взгляд. — Сам не знаю, — пожал он плечами. — Но почему-то у меня такое чувство, будто… Марсель хотел сказать: «…будто мы знакомы», но вовремя прикусил непрошеные проблемы. — Будто что, господин бухгалтер? — Будто нашу казну ждут увлекательные приключения. — Слащаво отбился Валме. Ему проблемы с безымянными гостями лечебницы не нужны. Ему нужен свежий чек, поход к куаферу и парочка дымящихся круассанов. Прямо сейчас. Когда дверь снова закрылась на ключ, Дикон вскинулся: — Кто он такой, чтобы лезть сюда?! — Он, — терпеливо начал Савиньяк, — тот, кто может одной подписью выбросить этого человека на улицу до того, как за ним приедут соответствующие службы. Соответственно, нам придётся терпеть и докладывать по требованию, раз от него зависит успех нашего исследования. Дик нахмурил брови. Куратор, вздохнув, решил разжевать подробнее: — Лечение в больнице требует средств, особенно в психиатрической. Будь у нашего «гостя» хотя бы паспорт, мы смогли бы оформить его официально на государственное попечение, но до того, как он вспомнит своё имя и может быть родных, за него нужно кому-то платить. И этот кто-то — наш бухгалтер. — Но вы же сами сказали, что заплатите за него? — Окделл, мир сложнее, чем сказка в учебнике. Мы просто не можем по своей воле удерживать тут человека, пока он не даст согласие. Человек без имени и памяти на такое попросту не способен. Раз я взял его под свою ответственность, господину бухгалтеру придётся как-то объяснить лишние расходы на того, кого здесь быть не должно и быть не может. — Вы хотите сказать, что… — замялся интерн. — Да, Ричард. Валме будет разбираться с отчётами и отмывать деньги, затраченные на нашего пациента, чтобы его не забрали другие службы или попросту не бросили умирать. Но делать это из своего кармана он не будет, поэтому «проживание» оплачиваю я. — И дорого обойдётся? — Дик закусил губу. — Прилично. Мы же вроде как во второй психиатрической клинике страны. Но я надеюсь, что всё это дело окупится многократно… *** Чёрный… Много чёрного! И белый. Слепящий в самый глаз, жаль в один, второй давно не открывается как положено. В мыслях витает незнакомое слово с непонятным смыслом, но он проникается этим словом, ведь оно так точно отражает всё вокруг него. Как зеркала. Боже, как же их много! Но они чёрные, вязкие, мерзкие, засасывающие всё вокруг, само пространство. Он в них не отражается… В отличие от белого стола, белых стульев и белой лампы. Она же так высоко, под самым потолком! Почему так ярко?! Почему чувство, будто свет перед самым глазом?! Он моргает. Чёрные ресницы распадаются на сотню других плавающими тонкими струйками. Оказывается, он почти ослеп. Понятно, почему не мог этого заметить — света так много, что не различить, где начинается одно и заканчивается другое. Удар прилетает в скулу, а он не чувствует. И не почувствовал бы, если бы не ощущение вязкой каши в голове, которая грузной массой колыхнулась, как листик в луже на ветру: ни взлететь, ни потонуть. Листик жёлтый, обязательно с красными прожилками и коричнево-грязным стебельком… Жёлтый. А какой он? В голове гудит и шипит, скачет и прыгает, а потом резко гаснет. Взрыв! Где-то вдалеке орут свиньи, где-то колышутся чёрные шипастые зеркала, вылившиеся из границ металлических серых оправ. В голове снова гудит, на носу какая-то грязь, а в голове чёрно-белое. Всё чёрно-белое. Чёрная лужа, серое мыльное небо, которое в ней не отражается, белый лист. Картинка снова рябит. Лужа колышется, зеркала бурлят, свет слепит. И болит, болит, болит, болит! Голову трясёт из стороны в сторону, потом зажимает стальными тисками. И снова грязь на носу, в глазу что-то копошится, но слишком большое для личинки… Вроде чей-то палец в перчатке. Кожа не такая на вкус. Зеркала перестают отражать и стол, и два стула, и лампу, лампы, не столь важно. А что важно? На языке привкус сена и грязи, губу оттягивают. Почему он опять всё это чувствует? В невидящий глаз снова тыкают, давят на внешнее веко. Как же болит голова!.. Лужа тоже не отражает ни бетонной коробки, ни серого неба, ни больших чёрных облаков. По нефти идёт короткая рябь — и лист тонет. Кто-то снова орёт, но в ушах шумит, пищит, ломит, стреляет. Голова болит… Белое пятно света разрезает тонкая полоса, падает капля с чёрными бликами, и весь мир снова меркнет. Мир? А что такое мир? Он знает только булькающие зеркала, запах сена, вязкую грязь на верхней губе и какое-то слово. Странно, он не знал этого слова раньше. Откуда ж ему тут взяться, волку-то? А он сидит, смотрит, сторожит. Не встаёт, но и не закрывает глаз. Синие. Яркие. Холодные. Смотрит, наблюдает — равнодушно. Он тянется к нему. Что угодно, только не равнодушие! Чёрный мир и собственная белая ладонь, какие-то серые большие пятна в крапинку бродят вокруг него. Волк шевелит хвостом, с ним двигается сено на досках, а он чувствует шевеление на лице. Опа, губы схлопнулись. Теперь запах сена только в глазу. Хорошо, что второй не открывается… Мир рябит чёрным и мутно-серым. Когда он в последний раз видел белый? Мир рябит, скачет и качается, как на волнах. Глаза у волка снова чёрные. Да, вот так правильно — никакого синего. Он не должен отражаться в пляшущих со смертью зеркалах, но синий отражается. Надо было выколоть их, эти синие сапфиры из подвески. И сдёрнуть синие шторы, заменить ковры на чёрные. Да, и оставить камин догорать серым. И никакого белого. *** Сильвестр сидел в своём кабинете и перечитывал последнее письмо Германа. Мелким почерком, написанное явно в темноте, даже, наверное, при свече. Герман всегда был странным, но ему можно простить. «Дорогой Сильвестр, я рад вам сообщить, что они пошли на сближение! Благодаря директору Оноре, коего я смею называть преподобным, дали мне особый пропуск. Знали бы вы, сколько тут ценных трактатов! Я рад был бы выслать вам несколько, но это под запретом самого Высшего Совета. Простите мне мою эмоциональность, никогда я не видел такой концентрации знаний о психологии человека в одном месте. Правда, меня беспокоит количество описательной литературы пыток прошлого. Преподобный… То есть, директор Оноре такого безобразия не допустил бы! Меня поражает глубина познаний наших коллег из Южной Придды, но, как бы вам выразиться, их методы вызывают опасения. Я нашёл несколько поистине роскошных экземпляров. К сожалению, с первых страниц видно явное сходство с пациентом, о котором я вам писал на предыдущем листе. Мне видеться с ним не дают, а со вчерашнего обеда и вовсе дальше порога не пускают. Мне бы на него одним глазком посмотреть, проверить догадки… Но из библиотеки не выпускают, сказали, мол, бросай книги и не возвращайся. Я не могу так рисковать. К сожалению, следующее письмо я напишу по достижении мною прогресса в исследовании, никак не раньше. Прошу простить мне такую вольность, но смею упрекнуть вас в бедной библиотеке и излишнем количестве шадди. Будьте здоровы и берегите себя, ваш Герман Супре Написано в 12 день Весенних Волн в библиотеке при психиатрической лечебнице Лаик» Паршивец даже не упомянул свои догадки, а ведь мог. Мог же! Через два дня убили Оноре, потом Герман засел в библиотеке, к ним отправили пациента, а после сам Герман и вовсе пропал, оставив после себя сотни пустых страниц без автора и времени написания. Квентин помял губы, запивая письмо напитком. Герман учился в духовной семинарии, пока не открыл в себе исследователя психических процессов человека. На память о приёме на работу он подарил старику чётки. И на кой они ему, зачем лежат под фальшивым дном? Дорак к ним не прикасался с самого получения, но сейчас руки так и чесались повертеть церковный предмет в руках. Эх, Герман, Герман, наворотил ты дел. Сказал бы хоть, к кому твои ниточки ведут, а дальше мог хоть сквозь землю провалиться, паршивец! Высокий Совет… — Да уж, Лионель, встряли мы с тобой в передрягу. Часы пробили полночь, когда ворвавшийся к нему без стука санитар доложил, что их обожаемый пациент проснулся. Да не просто так, а с криком, припадком и ранениями. Добрая ночка откладывается в дальний ящик, чётки остаются в кармане.