Свиньи, волки, зеркала

— Заходи, мой друг, присаживайся. — Квентин был на рабочем месте с самого утра до поздней ночи, и за почти десять лет работы в этой лечебнице Лионель ни разу не застал того уставшим или сонным. Ну что за создание Леворукого? — Доброе утро. — Доброе, доброе, — отмахнулся главврач. — Пришли вести, срочные и важные. — Так говорите. — Вечно молодёжь торопится, — покачал головой Дорак. Улыбка съехала, сменилась на «деловое» выражение лица. — Герман пропал. — Как?! — едва присев, Савиньяк подскочил. — Не знаю уж, мой друг. Из Лаик сообщили, что нашего пациента успешно отправили, сам Герман отчитался, что останется ещё на неделю в библиотеке, снова напал на след. Но… — Но-о? — молодой врач наклонился. — Но ни консьерж библиотеки, ни два библиотекаря, ни один из охранников не видели как он выходил оттуда. Герман Супре зашёл в библиотеку Лаик двадцать первого дня Весенних Молний, оставив в залог свой паспорт, и не вышел. — Как?.. — по-глупому переспросил Савиньяк, садясь на самый краешек белого деревянного стула. — Не знаю, мой друг, не знаю. — Сильвестр грустно полез за таблетками. — Они обыскали всё: от самой библиотеки, до психушки и гостиницы, где он остановился. Его вещи не тронуты, документы на месте, но тела нет. Он испарился, Лионель. Бесследно исчез через пару часов, после того как к нам отправили нашего пациента. — То есть Герман не выходил из библиотеки больше суток… Но как они поняли, что он пропал? — Хороший вопрос. Ему, нашему кукушонку, разрешили там переночевать. Он пришёл после обеда двадцатого числа, оставил в залог документы и спускался за едой и кофе каждые четыре часа, кроме как ночью. Библиотекари заподозрили неладное, когда он спустился в семь утра, прокричал что-то про находку века, удалился в дальний читальный зал и больше не спускался. — Он мог сбежать без документов? — спросил Лионель под звуки заглатываемых таблеток от сердца. — Не мог. Это третий этаж без окон, на каждом сидит консьерж, который просматривает все залы, кроме двух дальних. Выйди он оттуда, его бы заметили. Он испарился, Лионель, просто растворился в воздухе… — Ладно вам, не нервничайте! — помолчав, Савиньяк добавил: — Вы сказали, он пропал через три часа после отправки пациента, но как это вычислили? — Консьерж один раз заходил к нему спросить про нужды тела, но Герман был так увлечён работой, что даже не отозвался. Это было в восемь вечера, когда пропажу обнаружили. Пациента отправили в пол четвёртого. — Пропало ли что-то ещё? — Лионель потёр вески. — Из его вещей — ничего. Но есть нечто странное… — Что? — он поднял глаза. — Книги, которые Герман так усердно изучал, были пустыми. На них не было ничего написано, даже названия и автора. Просто кипа толстых книг с белыми листами. — …Не мог же он читать пустые страницы? — Боюсь, что не мог. Зная нашего Германа, таким он бы точно не занялся. Квентин откинулся на мягком кресле. На лбу пролегла глубокая морщина, глаза опасно сощурились, а губы поджались. — Происходит какая-то чертовщина, Лионель, и она связана с нашим пациентом. Савиньяк-старший согласно вздохнул. — Когда его привезут? — Через четыре дня. — Двадцать восьмого, да?.. Они тяжело молчали. Это правда. Как только им стало известно об этом таинственном пациенте без имени и диагноза, начало творится что-то неладное, а теперь и вовсе какая-то мистика! Сначала вино, потом пропажа Германа… Проделки Леворукого, не меньше! — Окделл не сказал ничего полезного? — серый кардинал их «Норы» впервые выглядел усталым стариком. — Боюсь, что нет. Ничего примечательного в его молодом мозгу не сохранилось. — Очень жаль… Это могло бы дать нам зацепки, — Дорак вдруг оттолкнулся руками от подлокотников и встал. — Я узнаю, что стало с Германом, с помощью Окделла или без него. Лионель кивнул. Их короткая переглядка сказала ему больше пустых слов: будь осторожен с пациентом и с Окделлом. — Увидимся, Сильвестр. Врач покинул кабинет. Сначала за его спиной, а теперь и перед самим носом начал заплетаться какой-то непонятный клубок, и Лионель очень не хотел брать на себя обязанности того, кому предстоит всё это распутывать. *** Несколько дней они с куратором занимались в лаборатории. Лионель показал Ричарду архив, указал на полку с самыми необычными и сложными делами и велел читать, а потом сформулировать причины успешного или провального лечения, пока он сам балуется с препаратами и методичками. По первому делу Дик выдвинул верное предположение, но в итоге свернул не туда. — Дело не только в прописываемых медикаментах. Несомненно, они играют важную роль, но… — он замешал две пробирки в одной, — но зачастую мыслительные процессы и мозговая активность как таковая играют решающую роль. Есть как положительные процессы, так и негативные. Твоя интуиция — продукт положительного процесса, но забывчивость и психическое расстройство — продукт отрицательного. Дик полистал дело с кучей записок непонятными врачебными почерками, пытаясь найти подтверждение мысли, на которую его наталкивал куратор. И правда, финальное заключение вынес психиатр, который опроверг все предыдущие попытки медикаментозного лечения. Благодаря психиатру лечение было скорректировано в сторону ослабления замедляющих мыслительных процесс препаратов. Поначалу пациент стал агрессивнее, но взамен лекарств ему увеличили часы психотерапии, и уже через три недели результат дал о себе знать. Утраченные фрагменты памяти перестали всплывать рисунками «психа», а стали полноценными осмысленными кусочками паззла, которые пациент смог воспроизводить речью, а не бессознательными каракулями. Имя того психотерапевта — Лионель Савиньяк, 24 года. Дику уже 25, а он только учится вникать в тонкости работы головного мозга. — Нужно помнить, что психические отклонения — это прежде всего отклонения, которые искажают работу мозга. Мало того, что каждый организм индивидуален, так ещё и добавляется эффект кривого зеркала, когда уже кривая фигура искажается в абстрактное нечто. В этом нечто тебе нужно найти «стержень», который сохраняется несмотря на все изменения. Зачастую. — Вы работали с пациентами без «стержня»? — Ричард отложил дело, как разгаданную загадку, взялся за новое. В этой больнице почти все исключительные случаи прошли через опытные руки и голос Лионеля Савиньяка. — Работал, но безуспешно. Таких случаев действительно мало, — куратор крутанулся на кресле, голос его заглушился. — Конечно, это не значит, что кого-то можно вылечить, а кого-то нельзя. Среди людей со «стрежнем» полностью восстановились лишь два процента. Остальные до сих пор регулярно наблюдаются у специалистов, продолжают лечение, но уже не стационарно, а находясь в обществе. С точки зрения психиатрии — это достижение. — Как вы думаете, наш следующий пациент будет со «стрежнем» или без? — ляпнул Дик, читая описание очередного диагноза, тринадцатого на этой неделе. Савиньяк оторвался от работы. Подравнялся на стуле, задумчиво размял пальцы в резиновых перчатках. — Будем надеяться, что да. Работа с психически больными всегда опасна для твоей собственной психики, именно поэтому ухватиться за так называемый «стержень» лучше, потому что это помогает и тебе самому, и твоему пациенту не утонуть. Но если «стержня» нет… — Лионель развернулся. — Не зря говорят: спасение утопающих — дело рук самих утопающих. *** Утром двадцать восьмого дня Весенних Молний Дик проснулся до рассвета. Он частенько вставал раньше будильника (спасибо Арамона), но настолько рано — впервые на своей памяти. Сердце чуяло подвох грядущего дня, и Ричард не пытался его переубедить. Раз проснулся, значит вставай. Нечего пролёживать бока, как говорит матушка. Внезапное желание найти телефон и позвонить домой вызвало у Ричарда культурный шок. Конечно, он звонил в Надор матушке и младшим сёстрам, но делал это редко, крайне неохотно, и когда «поджимали сроки и совесть». Старшая дочь Окделлов тоже поехала учиться, умудрилась на третьем курсе выйти замуж за мелкого чиновника и уже год жила в счастливом браке, назло маменьке. Детишек она пока не обещала, но у Ричарда до сих пор волосы дыбом вставали от осознания: Айрис вышла замуж! Младшим тоже скоро шестнадцать, какой кошмар! Одна маменька рассеивает иллюзию скоротечности времени. Когда б Дикон не приехал, она всё также — ни одной новой морщинки. Мирабелла Окделл — живое воплощение замка, в котором живёт. Разорённый за долги, обнищавший и заплесневевший. Как хорошо, что скоро дети оттуда уедут. Пускай лучше его сожрёт совесть, но он не позволит его красавицам-сёстрам заживо порасти плесенью под крылом матери. Айрис он звонил чаще, чем домой, но не так часто, как хотелось бы. Она действительно была счастлива. И хотя казалось, что вышла она замуж в знак протеста, сейчас не жалела о своём решении, и Дик не хотел её беспокоить лишний раз. Она в этом году вообще выпускница, ей два месяца до диплома осталось. Довершив утренний туалет, Ричард заранее всё собрал и погладил, а потом тоскливо взглянул на часы: начало седьмого. Лионель велел ему выспаться и приезжать к десяти, будет трудный день, когда вряд ли найдётся спокойная минутка. Да и плевать! — подумал Дикон, обуваясь. Разве отчитывают за то, что приходишь на работу раньше срока? За то, что хочешь работать? Савиньяк оценит. Стоя на остановке, Ричард думал о том, что обязательно позвонит домой и Айрис, когда рабочий день закончится. Сейчас нечего настрой сбивать. *** Савиньяк, казалось, даже не удивился, когда Ричард с коротким стуком зашёл в его кабинет. Полтора месяца — и они почти друзья. Благодаря старанию Окделла и авторитету Савиньяка Дик теперь получает положенную ему зарплату, которую планомерно частями откладывает, ночами сидя над свободными деньгами и не зная, куда их девать. — Доброе утро, сэр, — Лионель в ответ кивнул. — Не спалось? — Да. Смотрю, вам тоже. — Врачам, в отличие от стажёров, некогда спать, — монотонно сказал врач, заполняя документы и рапорты. Воцарилось молчание. Дику всё ещё иногда было неуютно в этом кабинете, но именно тут он просиживал штаны, когда Оскара накрывали лавиной дела. Он не стремился откровенничать с куратором и прямым начальником, но у них всё чаще случались приятные разговоры ни о чём. Возможно, это знак зарождающейся дружбы. На часах показало 7:37, когда раздался оглушительный в полной тишине телефонный звонок. Лионель замер с ручкой, неспешно её отложил и ровно на третьем гудке снял изогнутую трубку. — Слушаю. Несколько секунд торопливого шёпота, гудки, трель повешенной трубки аппарата. — Окделл, ваша интуиция меня поражает. Наш пациент приехал раньше положенного, идёмте встречать. Ричард довольно вскочил, первым выходя в серый коридор. Сегодня стены были совсем унылыми: солнца не видать. Щёлкнув ключами, Савиньяк широким шагом пошёл к четвёртому входу на первый этаж, Ричард кабанчиком за ним. *** — Как поездка? — спросил Лионель второго водителя маршрутки, в кузове которой была одна кушетка на колёсиках и четыре крепких санитара. — Здрасьте! Да просыпался пару раз, хотя уверяли, что конскими транквилизаторами колют, — глуповатого вида мужичок почесал залысину под медицинским колпаком. — Принимайте буйного товарища. И откупорил заляпанные грязью белые дверцы. Первыми на волю выскочили два высоких мускулистых парня с щетиной, такие обычно или военными работают, или охраняют чиновников Высокого Совета. Они синхронно спрыгнули на утренний не прогретый асфальт, взялись за края кушетки и потащили на себя, совершенно не озаботившись комфортным спуском пассажира. На серый свет показалось бледное лицо кэналлийского типа с грязными жирными чёрными волосами, достаточно длинными, особенно для пациента, их обычно налысо стригли. Дальше видно не было, пациент был укутан плотным одеялом, поверх которого трижды перевязан ремнями. При спуске его голова подскочила и немного припала к левому плечу. Выпрыгнули ещё двое из ларца, такие же крепкие. Дорак, которого Ричард не заметил, подошёл и неодобрительно заворчал: — Неужели на него нужно было столько силачей? — Он буйный был, вы б знали! Кидался, кусался, рвал волосы, но не себе, людям, царапался. Бешеный, короче! — ответил выпрыгнувший водитель с пачкой документов. — Приказано передать, передаём. — Спасибо, господа, — Квентин принял две увесистые папки и пакетик с двумя ампулами, внутри которых, наверное, был образец лекарств. — Теперь им займутся наши специалисты, — скомандовал Лионель, хватаясь за край кушетки близ чернявой головы. — Окделл, не тормозите! — Есть, сэр! — Ричард отмер и взялся за ближайший к нему край. Стоявшие на входе санитары помогали с того края. — Куда повезёшь? — вяло поинтересовался Дорак, перелистывая подсунутые ему дорожные документы, на которых должен подтвердить успешную переправу пациента. — В «Ноху». Главврач осмысленно кивнул и занялся транспортёрами. От Оскара Ричард узнал, что два нижних этажа имеют свои имена. Самый-самый нижний, минус-первый, называется «Багерлее», непонятно зачем называть этаж лечебницы, призванной лечить людей, в честь бывшей некогда тюрьмы для особо опасных преступников. Этаж над ним, нулевой, называется «Ноха». Название казалось Ричарду знакомым, но он никак не мог припомнить никакого исторического места с таким названием. В Олларии от исторических мест осталась одна лишь пыль и заметки в исторических хрониках, кроме пары замков на окраинах страны ничего не уцелело. От нечего делать этими историческими названиями давно разрушенных мест называли что ни попадя, вон, этаж психушки назвали в честь тюрьмы, на месте которой лет триста спальный район. Они покатили к лифту. Обычно пользовались лестницей, так быстрее, чем ждать эту развалину, но не тащить же каталку на руках?! Лифт в тёмном коридоре хрипло цокнул, раскрывая створки, пропустил внутрь кабины пятерых. Им ехать от силы несколько секунд, но Ричард всё равно опустил глаза на пациента. В свете тусклой жёлтой лампы лицо мужчины приобрело положенный южанам-кэнналийцам оранжевый цвет лица, правда и тот казался болезненным на исхудавшем лице. Лифт с шумом и шатанием остановился, двери скрипуче разъехались, и они поехали дальше. Дик был тут впервые, но сейчас он шёл за санитарами. Вот что-что, а этот этаж и прям как из книг-ужастиков. Повсюду маленькие лампочки, каждая третья из которых не горит, а половина «живых» горит новым светлым цветом, другая же, «умирающая», едва справляется со своей болезненной желтизной. Между лампочками красовался ряд карцеров, один из которых, очевидно, был занят. Затем, за поворотом, начинался светлый участок, полностью освещённый нормальными длинными потолочными лампами. От такого контраста у Дика зарябило в глазах. — На этом этаже есть не только одиночки, но и много исследовательских лабораторий, много технологических кабинетов, второй архив, студии экспериментальной медицины и бассейн. — Бассейн?! — обернулся Дик. — Мы не смогли организовать его на надземных этажах, поэтому пришлось строить под землёй. Многим пациентам прописаны купания и бани для оздоровления, каждую среду и четверг здесь проводятся занятия по аэробике и йоге. Ты разве не знал? Ричард ошарашено пялился на Савиньяка. — О-оскар ничего такого не рассказывал, — промямлил парень. — Потому что у Оскара нет допуска на эти этажи. У тебя тоже, без меня по крайней мере. Дик отвернулся, слепо поворачивая за санитарами. Бассейн. У них есть бассейн. Вау. Наконец-то они завернули в белые широкие двери. И пускай потолки казались низковатыми, ощущения давления не было. Они вкатили пациента в очередную белую лабораторию с кучей пробирок и измерительных аппаратов. Санитары встали по обе стороны от двери, оставшись внутри. — Сейчас нужно взять у него образец крови, проверить некоторые показатели, пока он под транквилизаторами. Потом проделаем тоже самое в бодрствующем состоянии. — Понял, — Дик кивнул. Да, они занимаются психиатрическим лечением, но тут также работает множество других врачей, которым понадобятся анализы пациента для составления одной общей картины. Ричард нацепил перчатки и принялся отстёгивать ремни. Санитары успевают усмирить пациента, если тут вдруг проснётся и набросится на них, хотя, если верить «посыльным», последний раз ему дозу вкалывали восемь часов назад. Будь он хоть кем, у них есть ещё как минимум три-четыре часа, а то и все двадцать четыре. Первый ремень отошёл легко, остальные ждали своей очереди. Дик отбросил одеяло. Пока всё стандартно: медицинская пижама светло-голубого цвета, белый браслет на руке, где стоят последние отметки обследовавших его врачей. Ричард поднял две худые бледные руки за кисти вверх, подержал немного, затем отпустил левую руку. Обошёл кушетку и принялся растирать предплечье, взглядом обследуя все, что выше пояса. — Сэр. — Да? — отозвался Савиньяк, уже кативший за собой небольшой столик. — Тут засохшие пятна крови в области груди. Они переглянулись. Лионель внимательно присмотрелся к выцветшим коричневым пятнам. Многие из них были очень маленькими, и если бы Окделл не сказал, он был бы уверен, что его до сих пор слепит от ламп. Куратор кивнул, и Ричард пошёл отстёгивать второй ремень, чтобы можно было задрать рубашку. Щёлк — готово. Лионель бережно уложил безвольную руку, убрал подальше пустой шприц и помог интерну с плотным тяжёлым одеялом. Постепенно задралась и рубашка в светлое пятнышко. Под ней было множество фиолетовых, совершенно свежих кровоподтёков. Пациент ехал неделю, и ничто из синяков недельной давности не могло оставить такой след. Огромная фиолетовая клякса, спадающая по нижним рёбрам к пупку вслед за впалым животом. На фоне этого неприлично яркого безобразия с проступающими красными капельками совершенно терялись пожелтевшие и позеленевшие более мелкие пятна. Что тебе синяк с ладонь, когда тут гематома на пол руки? — Зови травматолога и дежурного врача. Один из санитаров отделился от стены и побежал за названными специалистами. — Чёрт, походу, они сломали ему рёбра, — заявил Савиньяк, усаживаясь на стул с колёсиками. — Ладно, пока прибежит, хоть кровь возьму. Пустой тонкий шприц медленно заполнялся густой красной кровью. Судя по бледности лица, весь цвет крови пациента сейчас сосредоточен в этой маленькой пробирке с иголочкой. *** Дальше всё слилось в один поток беготни и приказаний старших врачей. Забегали санитары и ещё два стажёра, запищали приборы, зашумели открываемые-закрываемые двери, застучали тапки и подошвы по мелкой плитке «Нохи». За два часа подорвалась на ноги вся больница, в чьи руки Лионель услужливо предоставил пациента с серьёзными телесными травмами. Хирург и травматолог диагностировали перелом нижних рёбер, многочисленные ушибы, кровоподтёки, сотрясение, повышенное внутричерепное давление, вывих левого коленного сустава и куча мелких, «незначительных» повреждений. К обеду пациента доставили в особую палату, куда подключили кучу приборов. Ритм сердца измерялся каждые 5-10 минут и пока был неутешителен: чуть больше тридцати пяти ударов в минуту. Черноволосый пациент лежал сейчас под двумя капельницами, с перевязанной головой, грудью, с креплением на левом колене. Дорак зашёл в палату плавно, с неизменным положением рук — за спиной. — Лионель отметил вашу наблюдательность, стажёр Окделл. Он сказал, что велика была вероятность, что при неизбежном промедлении, которое случилось бы при нормальной процедуре обследования, пациент мог не пережить сегодняшнюю ночь. Вы спасли ему жизнь. Ричард благодарно кивнул, но в сторону главврача даже не посмотрел. Когда паника утихла, Лионель оставил его приглядывать за пациентом, потому что у других были либо свои дела, либо им требовался отдых после экстренной операции. Ричард смотрел на бескровное лицо почти полчаса, а видел только страшнейшую гематому. — Окделл. Дик оторвался от незнакомого мужчины и повернулся к знакомому. — Вы спасли человека, — Дорак улыбнулся. — Пока только его тело, но кто знает, может вам удастся вылечить его душу. — Душу? Разве врач-психиатр может говорить о душе? — Ричард с сомнением оглядел главврача. Тот старался избегать абстрактных понятий, всегда говорил, что лечат тело и мозг, а душа — дело каждого. — Не знаю, мой друг, не знаю. Это вам решать. Уходя, Сильвестр вертел связку ключей подобно чёткам.