Смертельные розы

Розы — это восхитительно красиво, но только чертовски опасно. И Мануэль Нойер, у которого в грудной клетке чертова клумба из этих ненавистных цветов, точно знает, что такое умирать. Умирать медленно и мучительно, задыхаясь от блядских цветов, которых в груди с каждым днем становится все большее. Стоит лишь одному цветку слететь с его губ, так на его месте в легких мгновенно появлялась еще дюжина таких же роз. Дышать постепенно становилось все сложнее. Скрывать правду — тоже. Таблетки, купленные в ближайшей аптеке, помогали лишь частично. Они могли помочь ему избавиться на несколько часов от ярко выраженных симптомов, но только не от боли. Боль стала такой же неотъемлемой частью его жизни, как и футбол. И он ненавидел себя за то, что позволил этому случится. Потому что ханахаки — болезнь неразделенной любви. И он сам подписал себе смертный приговор, когда позволил этому чувству прорасти в нем. Влюбиться в человека, который никогда не ответит тебе взаимностью — глупо, и он прекрасно это знал. Но все равно не смог вовремя нажать на тормоза и остановиться. И теперь острые шипы медленно его убивали. *** После очередной тренировки он чувствует себя отвратительно. Тело не слушается, а перед глазами постепенно темнеет. Он опускается на мягкую траву, переворачивается на спину и прикрывает глаза. Хорошо, что все давно разъехались по домам. Хорошо, что никто не видит его слабости. Сухой, болезненный кашель раздирает горло, и он громко откашливается. Позволяя нескольким бледно-розовым лепесткам вырваться наружу. А внутри эти чертовы цветы сжимает в своих объятиях легкие. И дышать становится почти невозможно. Нойер думает о том, какой несправедливой иногда бывает жизнь. Кому-то лютики, ромашки да одуванчики, а ему — розы. Все равно что дьявольские силки. Кому-то ничего, а ему — все. *** Обычно блокаторы действуют надежно, но иногда даже они не спасают от проклятья. Первый тайм проходит для мюнхенской команды слишком удачно — они забивают два безответных мяча и уходят на перерыв в приподнятом настроении. Но через полчаса игра оборачивается настоящей катастрофой. Его личной катастрофой. Сначала он чувствует легкую слабость в теле, которая через несколько минут сменяется обжигающим жаром. Температура на стадиона едва достигает плюс десяти, а Ману словно сгорает в адском пламени, которое, зародившись глубоко внутри, постепенно наполняет каждую клетку тела. Он прижимается к холодной штанге и не реагирует, когда кто-то из игроков соперников, обыграв Эрнандеса (или же это был Зюле?), ловко отправляет мяч в противоположный угол ворот. А через мгновение он падает на колени и прикрывает рот ладонью, чувствуя подступающий приступ тошноты. Блядские цветы вновь пытаются вырваться наружу. Почти вся команда тут же обступает его со всех сторон. Жаль только, что от встревоженных взглядов, неловких хлопков по спине и сливающихся в один сплошной шум голосов ему не становится легче. И, может быть, даже хуже, потому как в висках начинает неприятно ныть. Он падает, но чьи-то руки вовремя успевают его подхватить. Его осторожно укладывают на колени, и он с трудом может рассмотреть мелькнувшее над ним встревоженное лицо Томаса. Наверное, он что-то пытается спросить, потому что его губы беззвучно шевелятся, но Нойер не может разобрать ни слова. Он стонет тихо, когда резкая вспышка боли ненадолго его оглушает. А когда снова приходит в себя, вокруг него уже суетятся врачи. Спустя пару минут, проведенных в полной прострации, ему помогают встать и уводят в раздевалку под взволнованный рев трибун. *** Окончательно сознание возвращается к нему намного позже. С трудом приоткрыв глаза, он несколько секунд бегает взглядом по незнакомым белым стенам, пока не находит темное пятно, слишком сильно выделявшееся на фоне светлых оттенков, преобладавших в комнате. Присмотревшись, он узнает в нем Томаса, который сидит на соседней пустой кровати и что-то листает в своем телефоне. — Томас? — тихо зовет его по имени, и каждое слово дается ему с огромным трудом. Мюллер тут же оказывается рядом и протягивает ему стакан с водой. Нойер благодарно кивает ему и делает несколько коротких глотков, позволяя прохладной жидкости смочить пересохшее горло. Становится немного легче. — Спасибо. Томас забирает у него стакан и оставляет в сторону, а затем вновь переводит взгляд на товарища, который выглядит действительно нездоровым. И мысленно задается вопросом, как они раньше смогли не заметить этого, потому что сейчас это так сильно бросается в глаза, что не обратить внимания невозможно. От прежнего Нойера остается лишь тень, и это по-настоящему пугает. — Ты как? Он прислушивается к своим ощущениям, пытаясь понять, что не так. Судя по всему ему вкололи какой-то сильно действующий препарат, потому что он абсолютно не чувствует ни раздирающей боли, ни прорастающих внутри цветов. Ничего. И он уже даже не может вспомнить, когда в последний раз он чувствовал себя так нормально. Кажется, что с тех пор прошла целая вечность. На самом же деле — не больше года. — Кажется, жить буду, — пытается пошутить, чтобы разрядить обстановку, но Томас едва ли оценил по достоинству его внезапно проснувшийся юмор. Он хмурится и недовольно поджимает губы. — Ничего не хочешь мне сказать? Взгляд Нойера становится озадаченным. — Например, что? — Тебе лучше знать, — сухо отвечает Мюллер, и это совсем на него не похоже. В голове неожиданно проскальзывает мысль о том, что, возможно, Томас уже знает о его тайне. Если он и в самом деле провел некоторое время под наблюдением врачей (а в том, что так все и было, сомневаться не приходится), то вполне логично, что ему уже успешно поставили диагноз. И если рассматривать это предположение как свершившийся факт, то нет ничего странного и в том, что остальные игроки могли узнать об этом. Врачи в любом случае должны были связаться с медицинским штабом клуба, чтобы сообщить о диагнозе. Остальное же в этой выстраиваемой его сознанием цепочке было лишь делом случая. Но поскольку ему до последнего не хотелось верить в то, что о его болезни узнал кто-то еще, Нойер решил промолчать и потянуть время. Поэтому он молча отворачивается и скользит взглядом к окну, за которым, к удивлению, было уже светло. Тогда как матч они играли вечером. То есть с того момента, как он сам покинул поле, прошло не менее двенадцати часов. Смутные, размытые воспоминания постепенно возвращаются к нему. — Если ты думаешь, что можешь так просто отделаться от меня, тогда ты ошибаешься. А вот это уже больше напоминает старого-доброго Томаса Мюллера, который весь состоит из эмоций, чувств и переживаний. И Ману даже не нужно на него смотреть, чтобы понять, что сейчас Томас действительно злится. И усталая улыбка появляется на его лице. Но лишь ненадолго. Потому что в следующее мгновение с его губ срывается мягкий, шелковистый лепесток. И все вновь возвращается на круги своя.