Смертельные розы

Когда Йозуа днем вытаскивает его прогуляться, Нойер не находит достаточно причин для того, чтобы отказаться. Или же это Киммих оказывается более настойчивым, чем он думал. В любом случае они вместе вываливаются на улице, садятся на велосипеды и выезжают на трассу, оставляя позади тренировочный комплекс. Йозуа легко находит тему для разговора, а Ману тут же ее подхватывает, так что весь путь проходит в веселой болтовне ни о чем, в которой забываются все проблемы. Настроение медленно поднимается, и к концу поездки Ману чувствует себя действительно ожившим. Так что на вечерней тренировке он полностью сконцентрирован на футболе и не думает ни о чем другом, кроме ближайшего матча, который должен был состояться послезавтра. Ману усердно выполняет упражнения и отлично играет в двухсторонке, демонстрируя несколько потрясающих сейвов, за что получает заслуженную похвалу не только от команды, но и от тренера. Ханси ободряюще хлопает его по плечу и это было слишком предсказуемо, чтобы никто об этом не догадывался сообщает, что именно он займет место в стартовом составе. Он в ответ улыбается, чуть качает головой и направляется в раздевалку, спиной чувствуя чужой слишком внимательный взгляд. И он почти готов обернуться, но Йозуа так вовремя оказывается рядом, вытягивая вперед руку с телефоном, чтобы сделать селфи. Ману тихо смеется, сгребает его в охапку и корчит несколько забавных рожиц на камеру, позволяя себе расслабиться. А когда он, наконец, оглядывается по сторонам, Марка уже нигде нет. Спустя почти час игроки сборной устраиваются в комнате отдыха, чтобы провести вместе остаток вечера. Кто-то смотрит фильм на ноутбуке, устроившись на диване, кто-то играет в приставку, кто-то громко разговаривает, обмениваясь новостями, а кто-то, спрятавшись в темном углу, читает любимую книгу. Ману быстро оглядывается по сторонам, улыбается довольно, чуть щурясь от яркого света, и, благодарно кивнув Мюллеру, принимает из его рук стакан свежего сока, который кто-то стащил из столовой. В общем-то, это был самый обыкновенный вечер, ничем не отличающийся от десятков других, которые они провели вместе. И все-таки он чувствует странное, ничем не объяснимое волнение. Вроде бы все снова хорошо, но тебе все равно чего-то не хватает. Или в его случае будет правильнее сказать кого-то? Ему достаточно лишь вспомнить о нем, как все возвращается на свои места. Счастье медленно угасает, сменяясь легким беспокойством. И он не может его объяснить; оно просто тихо стучит где-то под ребрами. А спустя пару минут ему передают короткую записку, в которой всего два слова. Давай поговорим Нойер тут оборачивается, встречаясь с ним взглядом, и едва заметно кивает. Марк выходит из комнаты первым, скрываясь в тени коридора. Ему же приходится подождать некоторое время, чтобы не привлекать лишнее внимание. В особенности внимание Мюллера и его острого языка, слишком богатого на остроумные шутки. Поэтому он терпеливо дожидается удобного момента и уходит, тихо прикрывая за собой дверь. В коридоре слишком темно, ничего не видно, и он не сразу замечает чужой тени, мелькнувшей где-то сбоку. А когда, наконец, выхватывает ее взглядом, становится уже слишком поздно — Марк резко толкает его к стене, наваливаясь следом. Он дышит тяжело, смотрит упрямо из-под нахмуренных бровей. — Почему ты не сказал раньше? — Чтобы ты сломал мне нос? Тер Штеген насмешливо фыркает. — Как будто я собирался. — Откуда мне знать? — Мог бы и догадаться. Несколько мгновений растворяются в тишине, оставляя на память лишь странное чувство неопределенности, которая все еще пропастью разделяет их. Неопределенность, которая кинжалом врезается в сердце. Нойер обреченно вздыхает, понимая, что нет смысла оттягивать неизбежное, и шепотом, срывающимся с губ неровным, сбившимся дыханием, спрашивает. — И что дальше? Уголки чужих губ слегка приподнимаются. — А что ты хочешь? «Тебя я хочу, мудак ты тупой» — Неужели ты до сих пор не понял? Марк тихо смеется и резко поддается вперед, сокращая расстояние между ними. — Так объясни. И Нойер срывается, врываясь в его рот жадным, требовательным поцелуем. Одна ладонь уверенно ложится на затылок, а вторая опускается под футболку. И его наполняет абсолютно восхитительное чувство, когда спустя несколько секунд Марк отвечает ему. Сначала неуверенно и осторожно, словно пробуя на вкус, но затем уже сам легко перехватывает инициативу, скользнув языком в горячую глубину. Но этого слишком мало, потому что хочется гораздо большего. Внутри медленно умирают цветы, внутри медленно рушатся принципы. И оглушительная боль сменяется любовью, разливающейся где-то под ребрами приторно-сладкой карамелью. Карамель, что оседает на языке приятным вкусом мятной жвачки. Проходит еще несколько долгих минут, прежде чем Марк отрывается первым. Оставляя между ними километры недосказанности. Нойер смотрит на него помутневшим взглядом, быстро облизывая пересохшие губы. А затем внезапно хватает его за плечи и легко меняет их местами. И Марк совсем не сопротивляется, позволяя ему эту небрежную грубость. Лишь нахально поддается бедрами вперед, потираясь об его пах. И кто бы только знал, сколько ему пришлось приложить сил, чтобы не трахнуть его прямо сейчас. Но вместо этого приходится напомнить себе о том, что они до сих пор ничего не решили. И один единственный поцелуй, случившийся мгновение назад, не мог дать ему и крупицы ответов, которые он желал получить на свои неозвученные вопросы. Поэтому он немного отстраняется и тяжело, загнанно дышит, внимательно вглядываясь в глаза Марка и пытаясь придумать в голове хоть что-то более менее осознанное. И это не так просто, как могло бы показаться. — Ты так и не сказал, что ты думаешь про все это, — наконец, произносит, и кажется, его слова вслух звучат даже более убедительно, чем в мыслях. Марк в ответ недовольно хмыкает. — Неужели мне действительно нужно говорить об этом? — Марк, — он тихо вздыхает, цепляясь за очередную ускользающую в сознании мысль, — Для меня это важно, понимаешь? Потому что я хочу знать правду, какой бы она не была, даже если ты делаешь все это только потому, что хочешь мне помочь. Даже ты ко мне не чувствуешь ничего, кроме сочувствия и жалости, просто скажи мне… Нойер не договаривается, останавливаясь на полуслове. Потому что в этот момент широкие ладони осторожно касаются его лица. — Если бы все было так, как ты только что сказал, то ответь мне всего на один вопрос, — на губах Марка-Андре появилась слабая улыбка, — Почему тогда исчезли твои цветы? И осознание постепенно накрывает его, размываясь мутными волнами. — Ты ведь должен знать, что вылечить ханахаки может только… «Взаимные чувства» — Вот черт, — он растерянно отводит взгляд в сторону, пытаясь сложить все имевшиеся в голове мелкие пазлы в одну цельную картинку. — А еще я хочу, чтобы ты знал, что я бы никогда не стал целоваться с кем-то только из-за жалости. Нет ничего хуже, чем своей ложью дать человеку напрасную надежду. Ведь она рано или поздно вскроется, и человек все равно умрет. Так какой в этом смысл? Слова Марка действуют на него подобно сильной пощечине. Может быть, неприятно, зато действенно. Пребывая в странной задумчивости, Нойер коротко кивает, соглашаясь с приведенными доводами. Но хотя он был полностью с ним согласен, были вещи, который волновали его сейчас гораздо больше, чем озвученные слова. Он снова переводит взгляд на Марка, который по-прежнему выглядит невозмутимым. И только сейчас до него окончательно доходит, что роз действительно больше нет. Изумленный вздох срывается с его губ. — Но если вылечить может только любовь, то… Марк-Андре раздраженно закатывает глаза. — Ты слишком медленно думаешь. И, резко притянув его к себе, крепко целует. Потому что иногда обычных слов недостаточно, чтобы правильно выразиться.