Смертельные розы

Наверное, нет ничего удивительного в том, что на утро Нойер чувствует себя несчастным и разбитым. Избавиться от этого неприятного состояния не помогает даже холодный душ. Как и от бесконечных мыслей, что настойчиво лезут в голову. Но в какой-то момент их становится так много, что в висках начинает простреливать болью. И это не просто неприятно, это доставляет ему ощутимый дискомфорт. Поэтому он находит обезболивающее и закидывает в рот сразу несколько таблеток. Которые ни черта не помогают, потому что через полчаса ему становится еще хуже. Только теперь к головной боли прибавляется еще легкий зуд, жар и тошнота. Наверное, ему действительно стоило бы отправиться к врачу. Но вместо этого он направляется на балкон, желая хоть немного освежиться. Прохладный воздух тут же проникает под футболку, обдавая горячее тело спасительным холодом; он жадно вдыхает полной грудью, позволяя ему наполнить легкие. Безразличный взгляд быстро пробегается вокруг, внезапно останавливаясь на знакомой фигуре, мелькнувшей всего в нескольких метрах от него. И прежде чем до него доходит, что происходит, в груди вновь расцветают эти чертовы розы. Он сгибается пополам, задыхаясь от разрывающего горло кашля. И несколько лепестков опускается ему на футболку. Но ему уже все равно. Потому что он медленно растворяется в боли, пока цветы прорастают еще глубже. Он захлебывается собственной агонией, утопая в собственном бессилии. Перед глазами стремительно быстро темнеет, и он проваливается в холодную пустоту. И уже не слышит чужого крика, в котором отчаянье смешивается с его именем. *** Нойер не знает, сколько проходит времени, прежде чем он вновь приходит в себя. Первое, что он чувствует, когда сознание постепенно возвращается, — это тепло чужого тела, такое приятное и необходимое. Он даже не задумывается, кому оно принадлежит, когда инстинктивно прижимается еще ближе. Сквозь медленно расступающуюся темноту мужчина начинает различать тихий сбивчивый шепот, повторяющий его имя; ощущать смутно знакомый аромат чужого парфюма, смешавшийся с утренней ласковой свежестью; чувствовать осторожные, робкие прикосновения теплых ладоней, скользивших по телу. Со временем это ощущается все более отчетливо и ярко. Но он не спешит открывать глаза, словно желая оттянуть неизбежное. Потому что ему нравится эта волнующая, приятная близость. Так что он позволяет себе просто насладиться моментом, позабыв обо всем. Будто в этом мире остаются лишь чужие руки и ничего больше. И это похоже на какое-то наваждение, на какое-то помутнение в голове. Наверное, это было еще одним неприятным симптомом болезни. Еще одной стадией, приближавшей его смерть. Но почему-то это совсем не пугает. «Наверное, я просто смирился с неизбежным» Промелькнувшая на секунду в голове мысль тут же растворяется в сладкой истоме, что затянулась крепким узлом внизу живота, когда чужая ладонь, невесомо коснувшись его груди, опустилась еще ниже. Это было так приятно, почти на грани возбуждения, что он едва мог продолжать притворяться, потому что другой человек, кем бы он ни был, почти наверняка, смог бы заметить. И тогда неловкой ситуации было бы невозможно избежать. Поэтому он заставляет себя открыть глаза. И пораженно застывает, когда окончательно понимает, что происходит. Он лежит на коленях у Марка весь в крови и этих блядских цветках. И это так сильно похоже на сюжет какой-то дешевой мелодрамы. Только вместо главного актера он сам. Если раньше был пиздец, то теперь это был пиздец в квадрате. — Черт, ты жив, — растерянно выдохнув, Марк крепко прижимает его к себе, — Я ведь уже думал, что ты… — он замолкает, так и не решившись произнести слова, вертевшиеся на языке. Но не нужно быть экстрасенсом, чтобы понять, что именно он имел в виду. «Мертв» Мануэль неуверенно обнимает его в ответ, чувствуя, как сердце пропускает удар. Потому что если это сон, то ему совершенно не хочется просыпаться. — Я… — он хочет ответить, сказать, что все хорошо, но Марк резко перебивает его. — Только не говори, что ты в порядке. Я все равно не поверю ни одному твоему слову. «Я бы тоже не поверил» — Как давно у тебя эта дрянь? — тихим шепотом спрашивает, растерянно рассматривая багрово-красные розы, украсившие яркими пятнами бледную кожу. — Несколько месяцев. — Совсем плохо, да? — и взгляд у него такой понимающий, что застрелиться хочется. — Могло быть и хуже, — он врет, не желая признаваться в собственной слабости. Но Марк-Андре понимает все сам, недовольно поджимая губы. И все же ничего не произносит, лишь осторожно проводит ладонью по его лбу. — Тебе нужно к врачу. — Лучше принеси мои таблетки, — просит Нойер, в очередной раз проявляя совершенно ненужное, глупое упрямство. — Ты не должен… — Марк, пожалуйста. Вероятно, в этот момент он выглядит действительно жалко, потому что тер Штеген молча кивает, помогает ему медленно сесть, а затем ненадолго скрывается в комнате. Но когда возвращается, держит в руках несколько мелких коробок и стакан с водой. — Спасибо. Марк молча наблюдает за тем, как он выпивает лекарства, а затем уносит их обратно. — Ты как? — он снова опускается рядом с ним, и ощущать его так близко одновременно и плохо, потому что Ману все еще не хочется привязываться к нему, и хорошо, потому что ему определенно становится легче. — Уже лучше. — Тогда пойдем, тебе лучше лечь в постель. И Нойер даже не думает сопротивляться, позволяя ему помочь. Он медленно встает и прижимается к Марку, чувствуя в этом не столько необходимость, сколько желание, заставившее его вновь переступить через собственные принципы. Они неторопливо возвращаются в комнату, и эти несколько минут въедаются в сознание Нойер особенно отчетливо, словно самое важное воспоминание. Сильные руки сжимаются на талии, не давая ему ни одной возможности упасть и сломать себе что-нибудь. Широкая грудь, прижимающаяся к его спине. И теплое дыхание, лениво скользящее по шее, от которого по телу разбегаются мурашки. Но как бы приятно это не было, он все равно чувствует себя подростком в пубертате. Потому что гормоны зашкаливают, и он слишком легко возбуждается. К счастью, от позорного разоблачения его спасает одеяло, под которое он тут же ныряет, стоит ему лишь оказаться рядом с кроватью. Марк неуверенно присаживается рядом. — Я пойму, если ты не захочешь говорить… Нойер тяжело вздыхает, прекрасно понимая, о чем тот хочет его спросить. Но молчит, глядя на него из-под полуопущенных век, в миг ставших слишком тяжелыми. Быстро скользит взглядом по знакомым чертам лица, останавливаясь на притягательных губах. Это, блять, просто невыносимо. — Кто тот человек, в которого ты… И он почти ненавидит себя за то, что позволяет этому произойти. Он резко садится, мгновенно сбрасывая навалившуюся сонливость, и поддается вперед, накрывает его губы своими. Это чистое безумие, до которого он довел себя сам, но ему это так нравится. И он не смог бы остановиться, даже если от этого зависела его жизнь. Он ждет, что его грубо оттолкнут, но, когда этого не происходит, приподнимает голову, встречая чужой взгляд, в котором невозможно было ничего прочитать. В нем не было прежнего понимания, но не было и злости. Он не пытается отстраниться, словно терпеливо ждет, что будет дальше. Это одновременно и обескураживает, и приводит его в чувство. Осознание того, что он только что натворил, медленно настигает его. Но, кажется, слишком поздно, потому что за спиной у Марка мелькает хорошо знакомая фигура, принадлежавшая никому другому как Томасу Мюллеру. И насмешливо-ехидный голос, внезапно нарушивший тишину, наконец, выводит его из состояния оцепенения. — Знаешь, когда я шел к тебе, я ожидал увидеть, что угодно, но только не это.