Последние два

      Однажды Тысячекрылый, что был всегда, создал людей. Но не дал он им силы и мудрости. И летал он над миром, и увидел, что создания его слабы, и все звери и стихии сильнее их.       Вырвал он тогда у себя шестьсот шестьдесят крыльев, и создал воинов, чтобы защитить людей от всех бед. И отдал им свою силу. И дал воинам знаки, чтобы отличали их от людей: белые перья на висках, на запястьях и там, где был бы у птицы хвост.       И стали люди сильнее. Но велика была земля, и не справлялись шестьсот и шестьдесят воинов со всеми бедами.       И вырвал тогда ещё шесть крыльев, и встряхнул ими дважды. Разлетелись по миру тысячи перьев. Но мало осталось силы у Тысячекрылого, что был всегда, и потому искали перья самых храбрых сердцем. И нашли. И сделали помощниками воинов. И дал им белый знак на висках, чтобы отличали их от людей, но не дал других знаков, чтобы отличали от воинов.       Перестали люди погибать от диких зверей и стихий.       Но стали воины нападать друг на друга, чтобы отнимать земли получше да женщин покрасивее.       Загоревал Тысячекрылый, что был всегда, над людьми. И отнял у своих воинов и их помощников способность любить женщин и плодиться. И дал воинам выносливость, чтобы на любой земле им было хорошо, а помощникам не дал.       И летал Тысячекрылый, что был всегда, над миром, чтобы смотреть, как счастливы его создания.       Ночью в горах слишком холодно. Где-то там, у Хемарских отрогов, наступает огонь. Три дня пути — и снова Еу-ал будет помирать от жара даже за ледяными крыльями своего ара. А сейчас — холодно. В этой сторожке худая крыша, и единственная лежанка у печи совсем узкая, двоим только в обнимку. Ше-ар, раздеваясь, окинул её взглядом, а когда посмотрел в глаза, стало ясно, что сейчас позовёт лечь рядом, и отказаться будет совершенно невозможно из-за вбитого, втёртого в самую суть Еу-ала послушания. И тогда этот ар, сейчас сияюще-прекрасный, станет как тот другой, в Гнезде. И перья его будут казаться желтыми, и запах его будет вызывать тошноту до конца жизни. Сославшись на незаконченные дела, Еу выскочил вон вроде бы к ручью.       Врать своему ару — проступок ещё худший, чем непослушание, так что пришлось честно спускаться за водой второй раз и перенабирать уже наполненные фляги.       Когда он вернулся, Ше-ар спал. Укрытый накидкой и, наверное, как всегда, полностью под ней раздетый. Скрученная в рулон одежда под головой. Еу выставил воду на пол и вернулся на улицу, чтобы побегать ещё вокруг сторожки, пока не согреется. Уставший и слегка задохнувшийся, но горячий, он уселся на земляной пол. Уснуть бы быстро — до того, как снова заледенеют ноги. Он почти успел закрыть глаза… Луч Небесного Правителя просочился через дыру в крыше, высветил белую ткань, белую кожу, белоснежные тонкие перья ниже поясницы — и залил всё священным красным. Еу и не заметил в темноте, что его ар уже не так хорошо укрыт. Он тихонько выпрямился; осторожно, чтобы не задеть фляги, встал. Именно эти пёрышки, хрупкие и невесомые, словно иней, привлекали его сильнее всего. Хотелось к ним прикоснуться, узнать, так ли они нежны на ощупь. Другие, что на висках и запястьях, тоже белы и красивы, но именно от этих Еу снова не мог оторвать взгляда. Как в тот раз в купальне, и в швейной лавке, где его ар забирал новую одежду, и ещё раньше, во время их первой встречи, на Прощании. Ше-ар так низко склонился к обугленному телу своего прежнего ала, ветер растрепал полы его верхнего одеяния, и Еу не смог отвести взгляд от сияющего белизной треугольника копчиковых перьев. Но трогать нельзя, и нельзя показывать свою тягу к ару. Его уже научили, чем это заканчивается.       — Залезай, чего ждешь, — позвал совсем не сонным голосом Ше-ар и только потом повернулся. Еу не успел отпрыгнуть. Как он теперь объяснит, зачем стоит так близко, если не для того, чтобы лечь рядом… — Ну? — Ше-ар подвинулся к краю, уступая место поближе к теплой стене. Красный свет Правителя медленно вытесняло бледное сияние Воина, будто специально напоминая, как коротка ночь. Ше-ар тоже это заметил: — Треть уже. Ты не выспишься.       Почему? Зачем он так себя ведёт? Всегда проверяет, чтобы Еу хватало еды и сна. Сам топит ненужные ему печи. И никогда, ни разу ещё не позвал в бой. Столько лет в Гнезде Еу учили, что его предназначение — заботиться о своём аре, убирать его дом и согревать постель, отдавать все силы, а когда они иссякнут, умереть за него в бою. Алы — как фрукты на отжим — долго не живут. Но в бой его до сих пор не звали. Ше-ар усмирял жар красиво и не по правилам, а бесполезный Еу спасался за его крыльями. И всё же это был ар. А значит сильный, умный и беспощадный, такой же, как…       — Ты холодный совсем.       Ше-ар провел ладонью по тонкой ткани рубахи на его плече, погладил грудь и притянул к себе ближе, под накидку. Еу замер. Неужели вот сейчас? Уже? Но они даже почти не разговаривали. Он не должен был ещё долго… Разве не скорбел Ше-ар по своему прежнему алу так сильно, что и видеть Еу не желал? Разве не кричал, чтобы увезли «этого желторотого» обратно?       Еще прикосновения. Настойчивые, с нажимом — по бедру, колену, снова по груди и плечу. Еу ткнулся носом себе в руку и осторожно задышал ртом.       — Еу-ал.       — Да, мой ар?       — Тебе неприятно это?       — Приятно, мой ар.       Тёплая ладонь замерла у Еу на локте.       — Я хотел тебя согреть. Ничего больше. — Ше-ар вздохнул, помедлил и убрал руку. — Он всё ещё наставник старших? Кои-ар.       Еу вздрогнул. Ше-ар знаком с… с ним?       — Понятно. Уроки послушания, а заодно ублажения… Нет, ты не говори, я знаю. Он там уже много лет… наставляет. Тварь. Тише, тише… Если ар ублюдок, то так его и надо называть. Повернись ко мне? Сейчас… — Он ненадолго замолчал. — Я сейчас тебя спрошу, а ты ответишь «нет». Хорошо?       — Да, мой ар.       — Ты ответишь «нет», — еще раз повторил Ше-ар и снова обнял, но ласково и очень мягко, удобно, как его, наверное, только мама обнимала. Совсем давно. Еу не помнил её лица, но по ночам, особенно после очередных занятий с наставником старших, часто обнимал себя сам, чтобы вспомнить это тепло, и повторял её сказки о Тысячекрылом, которые до сих пор знал наизусть.       — Тебе нравится?       — Да, мой ар.       — Еу. — Ше-ар немного отстранился, рука на пояснице нервно дрогнула, и голос для того, кто лежал так близко, прозвучал слишком громко: — Скажи мне нет.       — Нет, мой ар.       — Да нет же. Я тебя спрашиваю, а ты говори нет. Ещё раз. Еу-ал, ты хочешь, чтобы я тебя обнимал?       — Д…       — Ну?       — Нет…       — Хорошо.       Разом успокоившись, Ше-ар убрал руку, отстранился ещё чуть-чуть, сколько позволила лежанка, выпрямился, отодвинув подальше ноги, и весь как-то стих, затух. Голос прозвучал совсем мягко:       — Вот и всё. Видишь? Я не сделаю ничего. Я и не смог бы. Я… любил Ио… Ио-ала.       Свет Небесного Воина постепенно угас и наконец совсем покинул сторожку, а Хранитель был ещё далеко. Где-то рядом медленно и неровно дышал Ше-ар. Еу снова замерзал. Он не знал, что теперь придёт к нему раньше: первый настоящий бой, который он не сможет пережить, или ещё одна возможность испытать это тепло. Если требуется говорить «нет», как теперь сказать «да»?       — Ше-ар…       — Да, пёрышко?       — Мне холодно.