Последние два

      Но не были его создания счастливы.       И вырвал тогда у себя ещё сотню и десять крыльев и создал правителей. И отдал им свою мудрость, чтобы вели людей к благу. И дал правителям знаки, чтобы отличали их от людей: красные перья на висках, на запястьях и там, где был бы у птицы хвост.       И вырвал ещё одно крыло, и встряхнул им дважды. Разлетелись по миру сотни перьев. Но мало осталось мудрости у Тысячекрылого, что был всегда, и искали перья преданных сердцем. И нашли. И сделали помощниками правителей. И дал им красный знак на висках, чтобы отличали их от людей, но не дал других знаков, чтобы отличали от правителей.       Но повели правители свои армии на другие племена, и убивали друг друга за женщин и наследников.       Загоревал Тысячекрылый, что был всегда, над людьми. И отнял у своих правителей и их помощников способность любить женщин и плодиться и дал правителям свою боль за людей, чтобы не могли они больше убивать.       И летал Тысячекрылый, что был всегда, над миром, чтобы смотреть, как счастливы его создания.       Но хоть перестали правители сражаться за женщин и наследников, а болело у них сердце за свой народ, и продолжились войны за лучшие земли.       И вырвал тогда Тысячекрылый, что был всегда, ещё сотню и десять перьев, и создал хранителей. И отдал им священное знание, чтобы несли они людям свет истины, и учили, что все люди равны, все его создания, и не должен один притеснять другого. И дал хранителям знаки, чтобы отличали их от людей: золотые перья на висках, на запястьях и там, где был бы у птицы хвост.       И вырвал еще одно крыло, и встряхнул им дважды. Разлетелись по миру сотни перьев. Но мало осталось истины у Тысячекрылого, что был всегда, и потому искали перья самых добрых сердцем. И нашли. И сделали помощниками хранителей. И дал им золотой знак на висках, чтобы отличали их от людей, но не дал других знаков, чтобы отличали от хранителей.       Но отвлекались хранители на женщин и воспитание своих детей, и не успевали нести знания людям.       Загоревал Тысячекрылый, что был всегда, над людьми. И отнял у своих хранителей и их помощников способность любить женщин и плодиться и дал хранителям смирение, чтобы всю жизнь они могли учиться и учить.       И летал Тысячекрылый, что был всегда, над миром, чтобы смотреть, как счастливы его создания.       — Сюда, мой ар. Осторожно! Ох... Разросся он совсем, меня тоже вчера зацепил, но просто руки немеют такую красоту стричь, понимаете… Вы рассказывайте пока, я сейчас.       — Может, вам помочь? У меня ничего срочного.       — Ничего срочного, да-да. Поэтому на рассвете и через сад, а не в приёмную. Присядьте, прошу. Я вам настойку лусса для царапины ищу, не больно какая работа. Так что? С Ци все хорошо? Вы ладите?       — Ладим, вроде бы. Но я не знаю, как мне быть, арро. Я не могу решить…       — Вы мой правитель, Ке-ар. Вам не нужно звать меня арро. Приложите это? Нет, давайте завяжу лучше. Вы говорите, мне это не мешает, я делаю и слушаю. Что вам нужно решить?       — Мне на совет пора ехать. Скоро День Гнева, льдом опять всё побило…       — Вот как… Совсем плохо?       — Да нет, как обычно. Оно всегда так в это время. На заставах держат. Но мне ехать, а я всё не знаю, как быть с Ци…       — Вы, переживаете, что он получит в дороге пророчество? Уверяю вас, в его возрасте шанс очень мал.       — О тысячекрылый, ещё же это! Если честно, я даже не подумал... Так у него ещё не было пророчества? Ай, что я спрашиваю, я же видел его спину. Тысячу перьев в рёбра, а вдруг это и правда начнётся в дороге?       — Если начнётся, в любом храме вам помогут, это не то, о чём стоит переживать. И я вам ещё раз скажу: Ци уже слишком взрослый. Пророчество получает хорошо если один из сотни, и почти всегда в более раннем возрасте. Я, если честно, был уверен, что Ци окажется в этом числе. Знаете, это видно иногда, когда ребенок очень особенный, но вот, видимо, я не угадал… Так если это не то, с чем вы пришли, то что тогда?       — Я, на самом деле… дело в том, что я даже не знаю, есть ли у меня право везти Ци с собой. Вы же помните, арро, что у нас срок подходит?       — Срок? Хм, срок… О! Срок решения. Простите, я и забыл, что ваш брак ещё не совершён. Но я полагал, вы уже всё решили? С самого выбора?       — С выбора?       — Ох, мой ар, вы же его не вслепую выбрали? Или и впрямь его в тот день впервые увидели? Я вам, конечно, не стал говорить, тем более Ци уже успел ответить.       — …       — Вас это беспокоит?       — Арро, простите... Я думал, так нельзя. Я ведь должен был…       — Именно так, конечно, нельзя. Вам стоило прямо сказать и прямо спросить. Все-таки, он тоже ар, а не очередная наместница на год. Но, Ке-ар, вы выбрали того, к кому потянуло сердце. Не корите себя за это. Счастливый наместник — счастливый город. Если это так, конечно. Вы с ним счастливы или нет?       — Я? Да…       — Хм… я слышу но?       — …       — Пойдемте-ка в сад, походим. Может, вам проще будет. Постойте, я только эту кадку в сторону сдвину, чтоб он мне вас не царапал.       — Позвать кого-то? А, ну да, конечно, вы сами…       — Это не трудно, все в порядке… уже почти… Осторожнее! Благодарю, вы очень сильны. Идёмте теперь? Так что у вас с ним?       — Ничего. Совсем. У нас как будто бы всё хорошо. Он мне улыбается, обнимает, заботится так… Смешно, и мило… Горничную и кухарку мне отдыхать отправил. Сказал, чувствует себя бесполезным, если ничего не делает в доме. Но и с книгами работать успевает. Желания угадывает… Вроде, вот я думаю, неплохо бы сейчас настоя травяного — и он входит с заваренным. Свечи зажигает: я только хочу попросить — а он уже половину зажёг. Ну, то есть, получается, всё как будто идеально. Но я, вот, я просто не уверен, что он всё это хочет. И мне это каждый раз как упрёк. Как будто он жертвует для меня. Но я не хочу. И он никогда не хочет заботы сам. Всегда на ласку готов и никогда не устал, не жалуется, не злится… Я не знаю…       — А вы пробовали его спросить?       — Конечно. Говорит, я его судьба, он всегда будет рядом, служить мне — для него счастье, конечно, он останется, и почему я вообще спрашиваю. Нет, если я вдруг не хочу, то он, конечно, уйдет…       — Ясно. А вы говорили, что желаете ему счастья, и что он может уйти, если не хочет?       — Да. Говорит, я его счастье.       — Хм…       — Но, я не знаю, когда он на всё говорит только хорошее, то как понять, если ему всё же плохо? У него слякоть и град — замечательная погода. Суп, который я для него пытался сварить и совершенно испортил — лучший суп, почти благословение. Всегда тепло, всегда удобно, всё, что я делаю — прекрасно. Даже про жалобщиков моих, ну, знаете, иногда самых сложных сразу ко мне… И он рассказывал мне потом, какая там у одного вышивка милая и что она наверняка от любимой дочери… И он при этом никогда не говорит, что любит. А если я говорю, он благодарит, но не отвечает тем же. Я понимаю, это, наверное, звучит как капризы, придирки… Мне на самом деле не на что жаловаться, у меня все есть, и он просто лучший на свете, а я все равно жалуюсь на какую-то ерунду…       — Погодите. И послушайте сейчас. Я знаю эту историю, что Хи-ар приехал вас забрать из семьи, когда пришел возраст, а потом оставил ещё на два года. И мне кажется, возможно, я ошибаюсь, но я думаю, вы с тех пор слишком к себе строги и вините во всех возможных пороках даже там, где вы правы. У вас есть право на печаль, даже если половина жителей города мечтали бы оказаться на вашем месте. Хи-ар оставил вас не потому, что вы плохи, а потому что увидел для вас возможность ценного опыта.       — Он оставил меня, потому что я был высокомерным гордецом.       — Вы были ещё ребенком. И это давно в прошлом. Вы прекрасный правитель. Сочувствующий, мудрый и справедливый. И вы тоже заслуживаете счастья, не только ваши подопечные. Если вас беспокоит поведение Ци-ара, значит, для этого есть причины. Ничего из того, что вы уже сказали, я не считаю придирками или капризами. Получается, Ци не говорит, что любит. Но он ведет себя как влюбленный? Или нет?       — Раньше я думал, что да. Из-за… Вот, этот ваш взгляд…       — Мой?       — Ваш, хранителей. Вот как у вас сейчас. Я не замечал раньше. Ци, когда он на меня смотрит, у него всегда глаза сияют, будто он влюблен. Или будто я лучшее творение Тысячекрылого.       — Вы и есть лучшее творение Тысячекрылого.       — Но вы так на всех смотрите, верно? И он так на всех смотрит. На каждого посетителя, на помощников моих… да вообще на всех. Он рассказал, не именно этими словами, но я понял. Вы всегда, непрерывно говорите с Тысячекрылым, и это у вас в глазах сияет любовь к нему, а вовсе не к тому, кто рядом.       — Ох, понимаю, как вам это представляется, но попробую объяснить. Мы говорим с Ним, это так. Он всегда с нами, со мной, и с вами тоже, пусть вы и не чувствуете. Я вижу в вас Его крылья и мудрость, и вот сейчас я рассказываю Ему, как вы добры и сильны, как красивы. Его радует знать, как прекрасны Его творения, а ведь для того мы и созданы, чтобы Его радовать. И это, знаете, иногда очень помогает, когда встречаешь особенно несчастных или озлобленных людей, или крылатых, кому пришлось в жизни нелегко. Если бы я не искал в каждом перо Тысячекрылого, я не смог бы передавать Его творениям Его любовь, в которой они так нуждаются…       — То есть, вы не любите меня, а просто передаете мне его любовь.       — Знаете, когда вы это так говорите, это звучит…       — …И даже не потому, что я это я, а потому, что я его творение. Я мог быть каким угодно, и Ци смотрел бы на меня так же.       — Ке-ар, мы не куклы c ярмарки, у нас есть свои чувства.       — Есть? Но я не понимаю, арро, как мне их найти? Как я могу быть уверен, что он делает то, что хочет, а не то, что ему велит вера?       — Не вера, мой ар. Знание. Мы ЗНАЕМ, что Он есть.       — …       — …       — Простите, арро, я не хотел вас задеть.       — Вы не задели. Я возьму вас под руку? Здесь всегда скользко после росы, я обычно так рано не выхожу. Благодарю. …Что ж, давайте с вами попробуем зайти с другой стороны. Если предположить, что Ци вас именно по-настоящему любит, но вы не видите этого, потому что он добр не только с вами, а со всем. И он служил бы вам в любом случае, даже если бы не любил. Но есть ли что-то, что противоречит? Что-то, чего любящий бы точно не сделал? Он делит с вами постель?       — Да, почти сразу.       — И вы видите его желание и удовольствие?       — Да… но он никогда не просит о ласке сам. Я даже пробовал не прикасаться к нему несколько дней.       — Даже так… И что?       — Ничего. Нежность, забота и такая мягкая-мягкая осторожность, и прикосновения все аккуратные, прям выверенные, ни одного просто так. И ни намёков, ни вопросов, совсем.       — Ясно. Возможно, он решил, что вы слишком устаёте. Попробуйте сказать ему, что хотели бы увидеть и его желание тоже?       — Зачем? Чтобы он снова сделал то, что хочу я, а не он? Я не хочу…       — Я думаю, вы всё же зря так сдерживаетесь, и не говорите с ним прямо тоже зря. Вот и получается у вас: один не говорит, другой думает, что угадывает… Присядем здесь? Очень это место люблю. Чувствуете аромат? Хм, какой у вас замечательный способ сидеть. Молодость, молодость… Знаете, меня не оставляет ощущение, что у вас есть что-то ещё. Какая-то определённая причина для этих сомнений. Вы же помните, что можете рассказать мне всё?       — Да, я знаю.       — Так что же?       — Эх… Я… боюсь… Хотя... Может, это даже к лучшему. Вы наконец разочаруетесь во мне, когда узнаете.       — Вы это вы. Вы не станете хуже от того, что я о вас что-то узнаю.       — Что ж, как скажете… Я… совсем случайно… мм, то есть, в первый раз случайно. Я… вставал утром. Ци просыпается каждую ночь, как начинается время Хранителя. Говорит, привык так жить в Храме. Я не против. Мне, конечно, его по утрам не хватает, но я боюсь об этом говорить, чтобы он не сделал опять, как я хочу. Но тогда я ещё не думал про это, я просто проснулся, его нет, я пошел искать и услышал, как он разговаривает у алтаря. Он говорил Тысячекрылому про меня. Вот примерно так, как сказали вы. Что я мудрый, справедливый, прекрасный правитель… а потом попросил у Тысячекрылого сил, чтобы любить меня. Я сразу ушёл тогда, понял, что я не должен был это слышать. Но потом прошло две луны, а он вёл себя всё так же, как в первые дни, ну, может, чуть-чуть увереннее. И я встал сегодня утром специально, чтобы послушать, что он теперь говорит… И он опять рассказывал, какой я. Так много перечислял, что у меня щёки горели, и я поверил даже, что если он вот так меня видит, гораздо лучше, чем я есть, то, может быть, он теперь влюблен. Но он потом снова попросил сил меня любить.       — …как вы того заслуживаете.       — Что заслуживаю?       — Наверное, вам это кажется чем-то ужасным, нелюбовью, но это просто желание дать вам больше.       — Я не понимаю...       — Я люблю вас, но всегда буду просить у Тысячекрылого больше любви для вас. Так вам понятнее? Вы прекрасный правитель, но я прошу для вас больше мудрости и больше удачи. У вас хорошее здоровье, но я буду просить, чтобы вы были здоровы вечно. И я всегда буду просить огня для наших воинов и тепла для сердца северного чудовища. То, что вы услышали, может означать лишь, что Ци — хорошее творение Тысячекрылого, и мы правильно его воспитали... Ой, вы что? Да нет же, мой ар, вы опять что-то не так поняли! Не расстраивайтесь так! Да присядьте же обратно, поскользнётесь! Осторожнее!       — Я так не могу! Как? как мне тогда вообще понять, что он чувствует? Я по нему с ума схожу, понимаете? Он по дому ходит — танцует. Будто всё ещё в Храме. У меня ноет всё от тоски, просто горит внутри, когда он эти ваши движения молитвенные, ну, эти... А он просто улыбается и спрашивает, как у меня дела и не хочу ли я чего. И перестает танцевать, если меня видит! И сейчас вы мне скажете, чтобы я попросил его не останавливаться, да? А я не хочу, понимаете? Он всё опять сделает, как хочу я, а я буду гадать, мерзко ему от этого или хорошо. Я не могу! Мне всё время приходится рядом с ним сдерживаться, выть иногда хочется, так я его хочу. Схватил бы, и... и держал бы вечно. Но я не насильник! Я ничего не понимаю, арро! Что вы за существа, крылатый вас на перья! Где у вас внутри заканчивается он и где вы сами? Вот вы говорите, мне не нужно сдерживаться. А я его однажды попросил, не сдержался. Прямо во время… Он на мне сверху сидел. Такой прекрасный, что мне выть хотелось; ему волосы мешали, и он так сделал… этот его жест… Вот так. Когда они падают и он их рукой ловит, в наклоне. Он это сделал, и я просто не смог. Я попросил его станцевать… И он прямо там… бедрами… эти… Я не могу! Как я теперь узнаю, что он хотел или нет, если я…       — Стойте, стойте, Ке-ар!       — Что!?       — Да присядьте же, у меня в глазах рябит, как вы мельтешите. Он танцевал обнаженным? Для вас? Я правильно услышал?       — Да, рваных вам крыльев, всё верно! Прямо на члене моем танцевал! Ещё скажите мне после этого, что я Его любимое творение!       — Вы и сами это знаете. Но вы, видимо, не знаете, есть одна вещь… Нас никакими просьбами или угрозами не заставить это... Сами понимаете, что для нас эти угрозы… Но вам надо знать, что полностью открытыми, в священном одеянии создателя, мы танцуем только для двоих в нашей жизни: для Тысячекрылого и для того, кому отдали сердце.