Mon Dieu [DSMP AU]

*** Ветерок ощущается приятно. Суровый ледяной порыв ветра теребил спутанные локоны и крылья томми, мотая его рванную и окровавленную рубашку туда-сюда, в то время как ливень смывал грязь и кровь с кожи. Всё таки, это была зима, и томми прикинул, что скоро может пойти снег. Ему нравится снег, это напоминает ему о Техно. „Жаль, что я не буду рядом для таких ощущений” - тускло подумал тот. Он окоченевше глядел на землю с его высокой башни. Хрупкая, недолговечная штуковина, построенная только из запасных материалов, которые он кое-как смог раздобыть после того, как его друг (чего?) взорвал к чертям его временный лагерь (не дом, это место никогда не было домом). Кратеры украшали ту землю, будто кляксы краски на холсте или раны от стрел на теле жертвы, всё ещё шипя и выпуская дым из низа ран, не смотря на такой дождь. Он мог указать какая структура была на каждом месте кратера, хотя сколько не пытайся, не может притвориться, что эти строения всё ещё на их местах. В любом случае, это его вина, что они разрушены. Он прятал вещи от Дрима – нарушая самое основное правило (ему не разрешалось иметь собственных вещей, всё, что у него было - принадлежит Дриму, верно?) и поэтому страдал от последствий из-за своих действий. Справедливо. (Хотя он хотел, чтобы Грибной Генри не умер. Корова не сделала ничего плохого) Но что реально его расстроило в этой ситуации, так это то, что он подвёл своего друга. По его тупости он подорвал доверие Дрима, и это было больнее всего. Дрим смотрел на него с ничем больше, но разочарованием в глазах, сказав, что теперь ему не разрешены никакие посетители и не разрешено находиться в нижнем мире. Это было не так плохо. Ему всё равно никто не нужен, кроме Дрима. Тогда, Дрим сказал, что ненадолго оставит его в покое. И Томми сломался. И вот, он стоит здесь, на вершине башни, которая почти такая же хрупкая как и он сам, без возможности спуститься обратно. У него не было ничего собственного, не было никаких привязанностей, и, что хуже всего, он был один. Даже, если он думал, что стоило бы начать всё с начала, он бы не смог это без Дрима, и тот явно не хотел иметь с ним ничего общего. (Томми так или иначе не считал, что был достаточно хорошим для Дрима.) Он апатично пнул пару камней, заставляя тех упасть с башни на землю. Он мог сосчитать, сколько секунд пройдёт, прежде чем они ударются об низ, но это слишком много усилий. Всё стоило слишком много усилий. Он знал, что его крылья не смогут остановить его. Как, если одно из них всё равно было сломано? Итак, он в последний раз посмотрел на дождливое, тоскливое небо, на грозовые тучи, которые походили на те, что клубились в его серебренных глазах. Вздохнув, широко раскинул руки. И тогда, сделал шаг вперёд. *** Смерть не была такой болезненной, как он ожидал. Не то, чтобы он хотел болезненных ощущений, скорее, был удивлён, что это произошло так быстро. Он вычислил, что умер при ударе об землю, что, по его мнению, было довольно удачно. Он открыл свои глаза, не уверен насчёт того, что ему придётся увидеть, но взору предстало крутое ничего. Поверхность, на которой он стоял, казалось зеркалом, отражающим лишь самого умершего. Остальное его окружение было пустотой. Куда не гляди - бесконечная тьма во всех сторонах. Не было стен, не потолка. Только Томми, зеркальный пол, и пустота. „Так, это смерть, хм?” – тихо и задумчиво протянул он, резко вздрогнув. Его голос прозвучал эхом, как если бы он говорил на средней громкости. (Дриму не нравилось, когда он говорил громко. Это раздражает.) Взглянув на своё запястье, он проверил количество жизней. Все три сердца были разбиты, будто стекло, и окрасились в серый, показывая всем, кто хотел бы взглянуть, что он по факту умер навсегда. Вот и хорошо. Он сделал несколько шагов вперёд и понял, что стоит не на зеркале, а скорее на воде, ибо каждое касающееся пола действие сопровождалось рябью на ровной поверхности. Он не был уверен, как долго тот шёл, пока ему не надоели повторяющиеся действия, решив присесть на тёмное нихера. „Томми?” Внезапно, отражение превратилось во что-то другое. Вместо мира тьмы, он обнаружил, что смотрит на что-то похожее на вокзал. Пару скамеек, разбросанных по комнате, плакаты на неизвестном языке на стенах, и пустые рельсы, где обычно стоит поезд, ожидая пассажиров. И вместо своего отражения, он увидел никого иного, как своего брата. „Уилбур,” – Томми поздоровался, – „Давно не виделись.” Он должен чувствовать ничего, кроме презрения к Уилбуру. В конце концов, этот человек был предателем, который взорвал свою собственную страну, чтобы исполнить своё безумное желание незаконченной симфонии. Тем не менее, всё, что Томми мог почувствовать, это спокойная нейтральность и, может быть, в глубине души небольшая тоска. Возможно, на него повлияла та пустота бездны, а может, это просто тот факт, что Томми не мог больше заставить себя волноваться об этом. Уилбур уставился на него, в карамельных глазах сияло чувство вины и печаль - „Томми... Почему ты здесь?.. Как ты оказался здесь?” Иннит на мгновение оглядел человека напротив. Он выглядел так же, как и в день своей смерти: темно-бордовая шапка, скрывающая каштановые волосы, белая рубашка с пятнами, потертые армейские ботинки и его фирменный коричневый плащ, любезно забрызганный порохом и сажей. Единственным отличием была рана в центре его груди, из которой постоянно текла кровь. (Томми задумался, не поэтому ли его ноги согнуты под таким странным углом. Он не заметил этого сначала, учитывая, что мог прекрасно ходить и не хромать, но понаблюдав, тот понял, что логически ни один живой человек не сможет двигать ими, не говоря уже о ходьбе.) „Я построил башню и спрыгнул с неё,” — легко сказал Томми, сложив руки на коленях. Глаза Уилбура расширились, – „Ты шутишь.” „Если бы я шутил, меня бы здесь сейчас не было,” – Томми наклонился вперёд, — „В любом случае, как смерть относится к тебе? Чего мне ожидать?” Уилбур сел в оцепенении, открывая и закрывая рот, как рыба, выброшенная из воды, добрых несколько минут, прежде чем выйти из транса, – „Ах, ну, это довольно скучно…” — наконец сказал он, лишенный характерного красноречия, которое было привычно его речи. „Здесь есть ещё кто-то или только мы двое?” – спросил Томми. „Ну, очевидно, все, кто умер, здесь, но я понятия не имею, как Смерть или кто-то ещё решает, кого вы увидите и когда. Здесь довольно пусто, верно? Но иногда я видел Шлатта, хотя всё, что он делает, это спит. Куча рандомных людей приходили и уходили с поезда, но я даже не знаю их, поэтому мы не общались. И какой-то парень по имени „Мексиканский Дрим” - тупое имя, по моему мнению. Настоящая душа компании, он такой.” Томми тоскливо усмехнулся, боль пронзила его при мысли о том весёлом человеке, – „Он определенно что-то. Хороший чел.” "Возможно. Как бы то ни было, я предполагаю, что поезд просто высаживает людей, когда ему, черт возьми, захочется,” — объяснил Уилбур, пожимая плечами. „Поезд? У меня нету ничего такого,” – Томми огляделся. „Ну, судя по тому, что мне сказали, у всех разные лимбо. У меня железнодорожная станция.” „Почему, блять, это станция?” „Замолчи. Можешь перестать уклоняться от большей проблемы? Я просто сидел здесь, никого не трогал, а потом ты появляешься из ниоткуда и говоришь, что ты сдох! Что за хуйня?!” — воскликнул он, агрессивно махнув руками перед собой. „Цикл жизни,” – пожал плечами Томми. Уилбур фыркнул, затем слегка прикрыл рот рукой, – „Это не смешно. Ты убил себя. Хочешь поговорить об этом?” „Не пытайтесь лечить меня, мистер „Я попросил своего отца убить меня”. Твоя смерть такой же суицид, ты не лучше меня!” „Я считаю, что удар мечом - куда лучшая смерть, чем падение,” – усмехнулся Уилбур, хоть печаль и не покинула его глаз. „Зато я не почувствовал своей смерти!” – ответил Томми, ухмыляясь. „Гремлин.” „Лысый мужик.” „О, да ладно! Что это за оскорбление?” – Уилбур с усталым стоном сильнее натянул свою шапку на волосы. Томми рассмеялся, чувствуя, как что-то рассцветало в его груди, чего он не чувствовал уже давно. Надежда. Может лимбо не так уж и плохо? *** Возможно, он немного просчитался. Дело было не в том, что лимбо был плохим, потому что на самом деле оно не было таким ужасным. Но его общение с другими людьми, оставленное на рандом, честно, не совсем соответствовало его идее. Как оказалось, Уилбур был прав насчет того, что время от времени можно увидеть каких-то людей. Он обнаружил, что может быть, в середине разговора с Уилбуром, вода начнет рябить и очищаться, и ему придется ждать неопределенное количество времени, пока пустота не позволит ему вновь увидеть Уилбура. Это определённо было тупо, да и делать в лимбо было особо нечего. Когда он не общался с Уилом, что, к сожалению, было довольно часто, он бесцельно бродил по пустоте, в надежде найти что-то новое. Это было ужасно скучно и одиноко, и даже, если он не был так задет этим, он чувствовал, что чем больше времени он проводил так, тем больше уплывал от искажённой реальности. Когда они могли поговорить, то болтали обо всём и чём угодно, как и в былые времена (До того, как у Уилбура поехала крыша). На самом деле Уилбур был единственной хорошей вещью в лимбе, и Томми уверен, что если бы этого человека не было, он бы уже слетел с катушек. Однако это было другое дело. Уилбур. Томми нравилось думать, что они снова сблизились за время, проведенное вместе в лимбо, но, как назло, это означало, что Уилбур не перестанет допрашивать Томми о том, почему он прыгнул. „А если серьезно,” — сказал Уилбур, уныло постукивая по подбородку, – „Зачем ты это сделал? Что заставило тебя считать, что это единственный вариант?” Томми вздохнул. Как бы он ни старался избегать этой темы, Уилбур, похоже, не понимал намека, – „Он сам собирался убить меня, я уверен,” — медленно начал он, — „поэтому я хотел убить себя первым. Принять для себя последнее решение.” Уилбур посмотрел на него с мрачным выражением лица, – „Что ты имеешь в виду? Кто он? Ты-” „Я не хочу больше об этом говорить,” – Томми покачал головой и отвёл взгляд. „Но, Томми,” — настаивал Уилбур, наклонившись вперёд и взяв блондина за руки (хотя Томми не почувствовал этого), — „ты ведь понимаешь, что тебе нужно поговорить об этом, верно? Ты не можешь просто сдерживать это в себе и ожидать, что всё будет хорошо.” „Я сказал, что не хочу об этом говорить, Уилбур. Отъебись,” – Томми сузил глаза. Уилбур собирался возразить или сделать ещё одно замечание, когда в пустоте эхом разнеслись слабые искажённые звуки поезда, означающие остановку. Вода начала бурлить. „Вот дерьмо,” — пробормотал Уилбур, — „Не думай, что этот разговор окончен,” — добавил он, слегка приподнявшись и покосившись на поезд. „Конечно,” — нерешительно согласился Томми, а затем Уилбур исчез, оставив младшего вновь одного.

***

„Блять. Да всмысле я проиграл?!” – вскрикнул Уилбур, агрессивно швыряя свои карты на пол. „Я думаю, тебе просто нужно научиться,” – Томми ответил с самодовольной ухмылкой, собирая свои карты в аккуратную стопку. „Научиться? Я годами практиковался в соревновательный пасьянс!” „Может, ты просто сосёшь, Уил.” Томми уже понял, что в лимбо время работает иначе, чем в живом мире. Время будет двигаться намного быстрее, ведь Уилбур за несколько лет нацарапал на стенах своей железнодорожной станции отметки. Он сказал, что с тех пор, как Томми приехал, прошло около двух месяцев. Томми не был уверен, как долго это значило в мире живых, но у него не было особых причин для беспокойства. „Ещё один раунд. На этот раз я надеру тебе задницу,” — объявил Уилбур, уже раскладывая свои карты по соответствующим местам. Томми хотел сделать то же самое, но обнаружил, что его карты пропали. О, возможно, его время вышло. Как жаль. Он полагает, что они продолжат с того места, на котором остановились, когда встретятся снова. Он посмотрел вниз, ожидая увидеть свое отражение, и, к своему удивлению, ничего не увидел. Ни вокзала, ни самого себя, ни даже ряби. „Уил?” — позвал он, чувствуя нарастающую панику. Он уже собирался позвать вновь, как почувствовал, как что-то обхватило его левое запястье. Он выставил руку перед собой, чтобы посмотреть, что это такое, и почувствовал, как паника нарастает в двое больше. Тонкие зеленые нити обвивались вокруг его запястья, почти светясь. (Он не заметил, но три разбитых сердца на его запястье начали глючить и вырисовываться во второй раз.) Он почувствовал, как веревки обвились вокруг правого запястья, а затем и ступ. В внезапной панике он попытался бежать и вскрикнул, когда струны дёрнулись назад, сбивая его с ног. С криком рухнув на „землю”, ощущая, как веревки обвивают его шею, задыхаясь, хотя он не дышал с тех пор, как попал в лимбо. В последней надежде он отчаянно цепляется за землю, его обкусанные ногти не находили опоры на гладкой поверхности. Последний болезненный рывок и Томми был втянут в… что-то, и всё побелело. *** Томми издал стон. Всё болело. Его голова была такой, будто ее несколько раз ударили о стену, ноги — будто их несколько раз ломали, спину — словно кто-то сломал ему позвоночник, будь это ветка. Даже мелькание глаз под закрытыми веками вызывало в его голове вспышки боли, усиливая пульсирующую боль в голове. Несмотря на своё здравомыслие, он заставил свои глаза распахнуться и при этом обнаружил, что смотрит на до тошноты знакомую маску. Дрим. „Доброе утро, Томми!” – тот улыбнулся, наклонив голову, – „Добро пожаловать обратно в мир живых!”