Крысиный волк

— Что? Нет! Сону громко возмущается, уходя от Хисына прочь. Сейчас — на часах одиннадцать ночи, поступил звонок от Джейка. Хисын не знает о чем он попросил Сону и почему он так противится, но у Сону такой вид, будто он — кошка, которую бросили в воду. Ведь оно и понятно — звать к себе ночью, прекрасно зная, что у Сону очень все со временем сна строго это какое-то самоубийство. Но и Хисын занимается хождением по краю — ведь он уговаривает Сону. Хисын изначально понял, что это не будет просто — привести, казалось бы, довольно простой план Джейка. Но это ведь Сону, совершенно не тот человек, который будет так легко насаживать себя на чужие просьбы. — Нужно помочь ему. — Он тебя подговорил, да? — скрещивая руки на груди бормочет Сону, недовольно глядя на Хисына. — Ну может чуть-чуть. — Я никуда не пойду на ночь глядя, — шипит Сону. — Но ты пошёл ко мне, когда я упал с самоката. Сону сощуривается, смотря на Хисына и хмыкает точно как отец, которому ты рассказываешь о своих проказах. — Хисын-хён, это разное, ты никак не поймёшь. Джейк просит меня прийти, ничего не объясняя. Но дело даже не в этом, — Сону выдыхает и прикрывает глаза на мгновение. — В чем же? — хмурится Хисын. Сону уходит в свою комнату из прихожей и закрывает дверь, не запирает, но не то чтобы Хисын будет туда ломится. Хисын тяжело вздыхает. Как же трудно с ним. Хисын садится около двери на пол и долго думает о том правильно ли поступает, давя на Сону. Ну, вроде как, это же просто сюрприз, верно? Почему Сону так волнуется, переживает? Ответ, может, слишком простой — он человек осторожный и бережливый. Он не рискует там, где может пострадать физически, он долго думает перед тем, как что-то сделать — Хисын совсем не такой. Хисын — человек беспорядка и хаотичности, отсутствия социальных норм и рамок. Ему, наверное, было суждено не понимать таких людей, как Сону, но он старается. Они смотрят из слишком разных углов иногда. Может поэтому таким людям вместе интересно. — Если бы ты позвонил мне тогда, просто позвонил и сказал бы приехать и помочь, я бы пошёл не раздумывая, Хисын-хён. Но это не ты. Хисын слушает, как его дыхание играет со словами Сону в борьбу, точнее, дыхание пытается не сбиться. Это даже не слова — это наковальня по самой голове. Конечно, Сону прав. Он почти всегда оказывается прав, потому что может Хисын и старше, но Сону мудрее. Ладно, чего бы не стоило, Хисын хочет устроить достойный день рождения для своего друга. Потому что совсем скоро они разъедутся неизвестно куда — когда закончат университет никто из них не знает, куда судьба зазовет их. Поэтому нужно же как-то создавать себе воспоминания, правда? Так написано на всяких дебильных форумах, это он точно может сказать. Дверь открывается и Хисын видит, что лицо Сону, подсвеченное белым светом экрана, очень по-плохому сморщилось — в полном шоке, если выразится точнее, выглядит так, будто глазница Сону лопнут от напряжения. Он переоделся в простую рубашку и штаны и даже так умудряется выглядеть так, будто это все было в его планах — выскакивать в одиннадцать ночи на другой конец города. — Я иду, — твёрдо заключает Сону, поднимая взгляд на ошарашенного Хисына, — но рассказать обстоятельства не могу. Прости. Но я хочу сказать тебе заранее: у меня нехорошее предчувствие. Запомни мои слова, на всякий. — Запомнить, чтобы ты причитал всю неделю, что ты был прав? — Нет, идет борьба меня против интуиции. Посмотрим, кто выйдет победителем. — Слушай, — начинает Хисын, грустно засматриваясь на тикающие в прихожей часы, — я хочу рассказать тебе о том, что творится со мной. Молчание растягивается как жвачка и Хисын понимает — что если не сейчас, то когда? Если не сейчас рассказать Сону все то, что он скрывает за своей дверью, то, может быть, никогда больше не наберется смелости. Наверное, день рождения это ужасный момент для откровений, но когда в следующий раз его страх обыграет искренность — совершенно неизвестно. — Все? — бурчит Сону, — Хён, ценю, но сейчас не совсем то время. Но знай, я рад. Мы поговорим позже обязательно, — Сону берет его за плечи и с искренней душой смотрит на него. — Все. — Ладно. Но только если все. — Обещаю, — заверяет Хисын.

***

Стоило Сону исчезнуть в проеме двери, Хисын приступил к исполнению плана. Хисын надувал красные и белые шары — потому что это были любимые цвета Сону — клеил дурацкие фото Сону, о которых тот не подозревал, на стену. Он убрался во всей квартире, заказал еду и даже купил большую дорогую бутылку сакэ. И даже мятно-шоколадный торт был на месте — в его глазурной поверхности отражалось свечение красной гирлянды, которую Хисын растянул по всей комнате. Оставалось только вынести мусор. Тут тоже ничего сложного. Хисын выходит на улицу и ночь совсем нежна сегодня. Тёплый ветер, тишина, такая редкая для их района и как маяк привлекающий круглосуточный ларек. Хисыну всегда нравилось заходить в такие места, потому что знакомое лицо продавщицы значило, что он этому району действительно принадлежит — его знают и он знает. Так что он доходит до него, покупает себе пастилу со вкусом «зелёный виноград». Когда он открывает дверь, чтобы выйти то натыкается на Джиу. Это уже сотое странное столкновение с этой девушкой, он уже не удивляется. Но мерзкий стыд за его поступок накрывает от одного лишь взгляда на её лицо, полное странной жизни, которая выкарабкивается из блестящих уголков века и жёлтой колючей кофты, с узорами и завитушками. — Привет, Джиу, — он первый здоровается впервые за их знакомство. — Привет-привет. Давно не видела тебя, все с тобой хорошо? Её лицо выглядит все так же светло: она лишь немного улыбается своими тонкими губами, но лицо уже становится великодушным и приятным. — Да, я в порядке. За прошлый раз, я хотел… — Перестань, не нужно! Я тоже прохожу через сессию, мне ли не знать, что мозги набекрень скатываются под конец! Хисын улыбается слабо и так странно чувствует себя. Вроде как, его никто не обвинил, никто не отвернулся от него и не нагрубил. Неужели в этом мире есть хорошие — нет — еще больше хороших людей? — Только будь аккуратнее, — поднимая указательный палец говорит девушка, — я слышала, что в этом районе развелось много наркоманов. Пока вслед Хисыну дует ветер и помогает ему дойти до дома, он совсем забывает о дне рождении. Короткий разговор с Джиу выплеснул его совсем в другой мир, что украшенная комната сейчас в его глазах отражалась будто издалека. Он прикасается красному шару, заряженным статическим электричеством и до него доходит зерно странной мысли — что красные и белые шары похожи на капсулы, соединенные в один организм. Так даже лучше — потому что Сону с лекарствами ближе, чем створки кухонного шкафчика. Много наркоманов, значит. Это прельщает совсем не те мысли, которые Хисын готов выдержать прямо сейчас. Но что-то тут не так, Хисын слышит жужжащую муху, которая никак не может найти себе места, чтобы присесть. Этот звук напоминает ему шипение кассеты, их старого кинескопного телевизора. На телефон приходит уведомление — он видит как сквозь карман его джинс светиться экран. Достает телефон и даже не читает уведомление, потому что до него доходит тревожное осознание: Сону нет уже третий час. За всей суматохой, которую породил Хисын он и не успел даже заметить как пронеслось время — казалось, что Сону только вот недавно вышел за дверь с кислой миной и джинсовой курткой на его размашистых плечах, без энтузиазма сжимая свою сумку через плечо, на которой болтались брелки, подаренные его сестрой. Хисын пишет Джейку. Тот не отвечает. Пишет Сону. И он тоже не отвечает. Часы заунывно тикают. Это отбивает ритм. Хисын трясёт ногой, чешет голову. Вспоминает, что Сону бесит, когда он трясет ногой. Перестаёт. Смотрит на часы. Слишком много часов для маленькой квартиры. Слишком много часов без Сону на его день рождения. В скважину двери просовываются ключи, Хисын прошмыгивает к двери с хлопушкой в руках. Он стреляет ей как раз в тот момент, когда дверь распахивается. Но попадает лишь в одиноко стоящего Джейка. Облегчение спадают с Хисына как ошметки старой кожи и он совершенно голый теперь. Его рот застыл в улыбке, без продолжения импульса дальше. Джейк стоит задумчиво. От него, почему-то, пахнет гарью и он совершенно спокойно смотрит на Хисына из темноты прихожей. В нем что-то по другому. С ним рядом нет никого, кажется что и воздух вокруг него скрючился и умер — от того наблюдать за тем, как конфетти цепляются за его волосы было еще более неуместно. Дверь захлопывается от сквозняка и Хисын слышит, как звенят ключи, висящие на ключнице. Две связки ключей. Их всего три — одна у арендодателя, и остальные на Хисына с Сону. Откуда тогда…ключи у Джейка, который открыл только что дверь? — А где Сону? — спрашивает с раздражением Хисын. Джейк плюшево улыбается. — Он сейчас зайдет. Помогает бабушке с сумками. Хисын хмурится. Какая, к черту, бабушка в два часа ночи ходит с тяжелыми сумками? Джейк вздыхает глубоко, улыбается — хоть и криво, и каменно — но проходит чуть дальше. Он заходит на кухню и в отражении стеклянной двери видит, что конфетти прилипло к его щеке. Тыльной стороной ладони он стряхивает её на пол, но прежде чем кусок платика достигнет пола, Хисын четко видит, что на щеке Джейка размазано темное пятно. На руках Джейка кровь. Все летит в него ножами: ключи, отсутствие Сону, кровь на руках, запах гари, баскетбольная площадка, тот случай, когда он почувствовал запах в баре…это все один человек. — У тебя такое лицо, — насмешка летит прямо в сердце Хисына и режет его, — будто ты в первый раз видишь кровь, хён. Будь проще. Джейк смеется своей зубастой улыбкой, а его лицо в красном свете гирлянд становится как рана под только что сорванным струпом — приносящим Хисыну сжимающую сердце боль. И кажется, что жужжание мухи над его головой становится все громче и громче, чем дальше Хисын пускает здравый смысл в свое сознание, тем больше он не может отворачиваться и врать себе. — Или тебя пугает чужая кровь? Тогда тоже можешь расслабиться, — Джейк подходит к нему ближе, а Хисын будто умер и остановился, не шелохнется, не вздрогнет. Лишь его бледнеющее лицо до оттенка бетона говорит о том, что творится внутри него, — Это не моя. Что же Хисын наделал? Сзади Хисына путь только в его комнату, бежать через дверь, но она за его спиной. Он решает, что ему нужно ускользнуть от него за входную дверь, но когда он делает шаг в её сторону, он хватает его за сердце одним взглядом. Его лицо сжатое, злое и непробиваемое, оно твердое как лом, а Хисын мягкий как песочное печенье. Человек перед ним для себя уже все решил. Есть ли смысл для него бежать? И куда? пока что единственное, куда он может уйти — это прямиком в пасть к нему и ждать, когда его челюсть сомкнется и переломает ему кости и высосет все до последней капли крови из фарша, который когда-то носил имя Ли Хисын. Но он пока решает, что смысл, все же, есть. Он запирается в своей комнате, ничего не говоря. Та еще никогда не была настолько неприветлива — её неестественная чистота давила на Хисына еще сильнее, ведь…он убрался здесь, потому что у Сону день рождения. В этом нет прямого смысла, он просто так волновался, что сделал все, что только можно было. Даже побрился, теперь с мелким порезом прямо над губой. Хотя, есть ли смысл переживать о подобном? Хисын сидит на полу у двери, он держит дверь. У него колотиться сердце так сильно, что груди становится больно и это контрастирует с обреченными, медленными, смирившимися со своей судьбой мыслями. И он слышит, как шаги приближаются к его двери, как медленно они ступают по старому ламинату, который никогда еще не звучал так прискорбно под чьим-то весом. — Сону гораздо смелее тебя. Резкая боль пронзает сердце Хисына и он чувствует, что слезы выжигают свои дороги на его щеках — до этого момента он еще держался. Как он так мог? Как он мог быть таким глупым и уговорить Сону уйти из дома? Ведь Сону чувствовал, что тут что-то не так, но Хисын все равно надавил, упросил и вышвырнул прямо в руки к нему. — Где он? — Я же говорил уже: помогает бабушке с сумками. Жуткий, тихий смех расплывается по квартире. Ему когда-то казалось, что это приятный звук. Он вплетается в жужжание мухи. Все это время человек, который жил в его кошмарах был совсем рядом — это был вот он, тот кто за его дверью. Даже произносить его имя ему становится страшно. От осознания на его лице застывает ужас, он катится по всему телу и Хисын никогда не понимал, почему же люди кричат от страха. Но сейчас понимает — ему больше ничего не осталось, кроме как кричать и рыдать. Вытащить из себя отчаяние и ужас наружу, а может он все еще надеется, что проснется после того, как услышит свой крик по другую сторону. Вот почему Джейк был так мил с ним, почему играл на этой баскетбольной площадке, почему оказался рядом с ним, когда он упал с самоката — все это заставляет его голову плющиться от боли — Джейк тоже прав. Он такой трус. — Похоже на старшую школу, да? Ты прячешься за дверью. Новая волна ужаса и стыда катиться по Хисыну, как распаленный костер. — Тебя найдут. Будут пинать на очереди. Тыкать на уроках канцелярскими гвоздями, сталкивать с лестницы вниз, чтобы потом облить водой, которой техничка вымыла полы туалетов. — Прекрати, — горло Хисына сводит. Хисын прячет свое лицо в коленях и задыхается от плача, его тело в ознобе горит от бешенства, которое вернулось к нему из-за воспоминаний о его прошлом. Он стукает себя по ноге кулаком так сильно, что дверь позади него трясется. И Джейк, конечно, замечает это и начинает посмеиваться. Это как засунуть глубже и повернуть нож в сердце вместо того, чтобы вытащить. — Мир такой несправедливый, наверное думаешь ты. Но ты не думай, что я какой-то монстр — я всего-то влюбленный доктор. У меня специфические приемы для ухаживаний, — пауза длится секунду, за это время Хисын слышит, что Джейк облизывается прямо над его ухом, — На твоем брате все работало. — Нет, — Хисын качает головой из стороны в сторону, пока слезы впитываются в его джинсы. — Он тоже так любил мне отвечать. Хисын успокаивает свои слезы на мгновение. — Зачем тебе мой брат? — В каком смысле зачем, Хисын, ты ведь не такой глупый, каким хочешь казаться, — Джейк проговаривает это с тем укоризненным тоном, который не верит вещам, сказанным Хисыном, — Конечно он мне нужен был, потому что он твой брат. Я узнал от него много чего, даже то, что он не захотел мне добровольно рассказать. Но он, — Джейк хмурится в отвращении, перетирая меж пальцев кровь, — на вкус отвратительный. Ты и сам это прекрасно знаешь. Всю свою жизнь Хисын ненавидел своего брата. Он никогда не нарушал этой заповеди в своей голове, даже когда тот пытался стать ему лучшим другом и даже когда родители давили на Хисына, он стоял на своем. Давно, еще в школе, он поклялся самому себе что никогда не забудет и никогда не простит. Но сейчас, почему-то ужас струится по нему сквозь его броню и он понимает, что ему страшно за брата. Он — ублюдок, но никакой ублюдок не заслуживает всего того, что обещает ему… Джейк. — Когда ты был маленьким, он показывал тебе кассеты. Там было много помех, тебя они пугали. Было какое-то старое запрещенное порно с кровью — ты сидел и смотрел, а тебе было всего шесть. Брат смеялся над тобой, а тебя вырвало прямо на ковер и родители заставили тебя чистить его всю ночь, пока брат кружился вокруг тебя и смеялся. Издержки нелюбимого ребенка, да? Хисын закусывает свою нижнюю губу и утирает слезы рукавом толстовки. Ему отвечать нечего — что он еще может сказать человеку, который знает о нем, похоже что, все? — Я могу всю ночь рассказывать тебе истории, даже те, которые ты не помнишь. Но у нас мало времени. Хисын прочищает свою голову, по крайней мере очень пытается — толку от этого совсем не много, но ничего не делать это еще хуже. — Куда ты спешишь? На вечеринку? — откуда-то в Хисыне находится огонь сказать подобные слова. Хисын не был злым, по настоящему злым человеком. Он был просто хорошим актером, которые мог выжимать из себя скудные капли злости и размазывать их так, будто казалось что он злится. Он правда так мог сделать для фарса, но сейчас не решался — его останавливал… — Сону. К нему нужно спешить, Хисын-хён. Пока Хисына в сотый раз накрывает боль в груди, он видит, что сквозь проем между дверью и полом что-то маленькое катится. Он не уворачивается, не прячется, а смотрит на серебряное кольцо, которое оставляет после себя кровавый след на полу. Это…это же…кольцо Сону? — Есть два варианта: ты либо сам открываешь дверь, либо открываю я. Но знаешь — я слишком устал, если мне придется её выбивать, это будет значить, что я устану сильнее и стану противным. Так что если ты сам откроешь дверь, мне станет приятно. И Сону дойдет до дома. Монолог Джейка прерывает звонок телефона. Это телефон Хисына и ужас, который струится по венам Хисына мешается с абсолютным не понимаем, дезориентацией. Он понимает, что уже не плачет — слез в нем не осталось. Джейк встает и эта возможность, которая заранее упущена — он мог бы выбежать, пробежать до входной двери. Но его держит Сону. Правда ли он такой благородный человек, что будет спасать друга, ценой себя? Наверное те, кто ходил с ним в школу никогда в это не поверят. Ни-ко-гда. Но и это разве важно? Никто из них не знал его настоящим — ни до, ни после того…раза. Это все еще больно вспоминать. Но ведь если и есть кто-то, кто будет скучать по нему, когда он умрет это Сону. В этом есть доля эгоизма — но приятно спасти того, кто поддержит тебя и кто помнит, когда у тебя день рождение. И пин код от банковской, случайно, но доверчиво. Хисын берет кольцо в руки и чистит от крови, он вытирает его и целует руки, в которых оно лежит. Его жизнь закончилась уже давно. Нужно спасти хоть его. Сквозь щель двери проскальзывает его новенький чёрный телефон, на котором высвечивается набор цифр, которые, в сути, ничего не отображают — только то, что это не спам. У Хисына ведь включён антиспам. — Бери трубку, не стесняйся. Только поставь на громкую связь,пожалуйста. Будто у Хисына был выбор. Хисын берет в руки, отвечает на звонок и ставит громкую связь. Как послушная животина. — Хён? Хён это ты? Дрожащий, скрипучий и трещащий голос Сону доносится до самого дна души Хисына и разбивает там все вазы. — Я… — мямлит Хисын, понимая, что в его рту нет никаких слов. — Хисын! Слушай меня, — Сону очень редко прерывает его на полуслове, такое у него было воспитание, так что отхождение от него глубже било по реальности Хисына, — Не открывай этому психу дверь! Джейку, не открывай ни в коем случае, ни за что! Если он начнёт угрожать, вызывай полицию, немедля. Ты понял меня? — Сону, где ты? — отмирает Хисын в момент, пока голос в трубке берет ещё воздуха на следующую полосу информации скороговоркой. — Я…я не знаю, хён, не знаю. Я очнулся в лесу, когда этот ублюдок, — Сону кашляет, перебирая своё дыхание с ветром, — не важно, что. Я посреди какого-то леса, я смог найти дорогу и поймать машину. Не вызывай полицию, если он не пришёл. Я доберусь до тебя, подожди меня. — Хорошо, Сону, я… — Все потом, хён. Я приеду и мы сделаем так, что он будет наказан по всей строгости закона, но сейчас, прошу, подожди меня и ничего не делай. — Но, я ещё не- — Хисын-хён, я все знаю. Только не плачь, не нужно, не страдай. Всё будет хорошо, я с тобой. Я все знаю. Жди меня. Вызов обрывается и могильная тишина набухивает Хисына до того, пока язвы не лопаются от давления. — Он такой храбрый, правда. Мягкий, но выдержка стальная. Меня бы восхищало, но увы — раздражает. Ему все равно грозит смерть, даже если он приедет. Ну, то есть, если ты не решишь открыть мне дверь. — Почему ты так уверен, что я не пойду в полицию? — Вряд ли тот, кто ходил туда отмечаться к участковому пойдёт туда снова. Хисын замирает. — Моя мать — судья. Я более чем знаком с твоим делом, Ли Хисын. Или как тебя называли: Крысиный Волк, да? Все из-за формы лица: правда на грызуна чем-то похоже. — Я ни о чем не жалею. — А я и не виню тебя, не надо так однобоко на меня смотреть. Просто восхищаюсь: быть изгоем, а потом, каждому отомстить и пойматься на неудаче, неосторожности. И жить сейчас как волк-одиночка. Это странно. — Я простил себя. — А своего брата? Хисын сжимает челюсть, его руки сжимают уже теплое кольцо. Ему странно, что они разговаривают как друзья, по крайней мере, Джейк пытается говорить с ним по душам так, будто они давнишние друзья и Хисыну становится тошно от этого. Потому что еще немного, они бы стали хорошими друзьями — они ведь правда неплохо ладили, да? Это такая…фатальная неудача. Настолько, что Хисын даже не пытается уговорить человека за своей спиной - ведь все и так понятно. Джейк никуда не отступит, он упрямый, это он понял давно. — Что ты сделаешь со мной, когда я открою дверь? Тихое хихиканье тянется нитями по площади квартиры. Хисын вздрагивает от хлопка по двери и всхлип так и просится наружу, но он не хочет. Не хочет доставлять больше удовольствия этому человеку. И неужели это он? Снова он, тот, кто снился ему в кошмарах, спал в их доме? — Ты правда засахаришь мои уши? Джейк опять посмеивается, Хисын слышит это, сам обречённо улыбается, он знает, что Джейк улыбается своей зубастой улыбкой сейчас. — Ты особенный. В дверь снова хлопает рука, но уже Хисына. Он прибил муху. — Я, — хрипит Хисын, — не уверен, что буду вкусным. Джейк молчит и в этой тишине Хисын находит место вспомнить о Сону. Нужно спешить. И как несправедливо — он только решился рассказать ему все. И о том, почему он привык к боли и о том, почему ему известно как устроить человеку тёмную и ни за что не быть замеченным, о том, почему его брат остался со стеклянным глазом и почему он перестал этим заниматься. Столько всего хотелось ему рассказать, но похоже, не выйдет. Хисын поднимает свое тело и открывает дверь. Его встречает пустой проем и сквозняк. Он аккуратно выходит в коридор, видит открытую нараспашку входную дверь. В его спину, между лопаток, тычется что-то острое и твердое. И над самым ухом он слышит: — А теперь, беги.

***

Сону возвращается под самое утро в квартиру — лифт долго не едет, он летит по пролетам наверх. Весь в грязи и крови, с порванной одеждой и мигренью, солнце режет ему радужку и он кашляет, задыхаясь и падая уже почти у своей цели. Он видит дверь, нараспашку открытую и в нем селится паника сильнее, чем была раньше. Он осматривает всю квартиру, никого внутри нет. Лишь кольцо на кухонном столе и записка: «съешь персиков, когда будешь вспоминать обо мне»