Крысиный волк

— Джейк? — Хисын осторожно касается плеча парня, который застыл с ножом в воздухе. Джейк стоял у раковины и чистил лук, но последнюю минуту вода хлестала из крана, а он совсем не шевелился. — М? — оживает парень и улыбается Хисыну, пожимая плечами и стряхивая с себя раздумия, — просто задумался. — О чем думаешь? Джейк ухмыляется, смотря на лук и тянется выключить воду, а потом глядит прямо в глаза Хисыну. Хисын смотрит в ответ, неловко улыбаясь с застывшими руками, вцепившиеся в миску с мытыми овощами. — Думал о подарке для Сону. — Я тоже думаю об этом постоянно, — признается с облегчением вздыхая Хисын, — что же ему дарить? Хисын открывает верхний шкаф, ища доску для того, чтобы порезать огурцы, баклажаны и морковь. Сегодня, как и всегда, готовит Джейк. Он заходит к нему по вечерам, чтобы проведать его, покормить и обработать его швы. Если бы Хисын знал, как будет потом больно обрабатывать эту рану, никогда бы не смотрел на самокат. Это же надо — в первый раз встать на него и так упасть? Редкостная удача нужна. Иногда Хисын так мучался от кошмаров, что соблазн попросить его остаться на ночь в квартире почти брал над ним вверх и даже пытался убедить, что в этой просьбе нет ничего такого. Но в итоге на просьбу его всегда толкал страх, а не какой-то соблазн, потому что перетерпеть тот дискомфорт становилось в одиночестве уже невыносимо. Он видит, что доска стоит на самой верхней полке у стены. Ему приходится потянуться за ней, встать на самые носки, чтобы пальцами подтянуть доску. И зачем Сону так далеко её закинул? Он же сам её не достанет. Или ему нравится скакать по табуреткам? Хисын чувствует, как под футболку забирается ветер, чувствует, что его бок оголился и край футболки щекотит воздух, но он этого не замечает — он пытается дотянуться до доски, а идти до стула ему слишком лень. Джейк боковым зрением замечает это. Он смотрит, на кожу, перехватывает нож и неосознанно, почти на автомате, тычет кончиком ножа в лук. Его глаза туманятся, проваливаются в темноту и завороженно поглощают мгновение.

Я вижу твою голую кожу. Я хочу ее испортить. Я хочу покусать ее, продевать, порезать, снять ее скальпелем аккуратно и хранить до самой смерти с собой, чтобы я мог надевать как новую,свою кожу.

Когда Хисын достает с горем пополам доску, встречает взгляд Джейка. Он смотрит на нож, на лук и на взгляд и его будто бьет током. Хисын пугается, доска выпадает из рук и так громко шлепается об пол, что Хисын всем телом вздрагивает. В груди начинают жужжать жуки, руки холодеть и потеть, а язык превращаться в фарш перемолотых костей и мяса. Джейк отмирает от стука, поднимает взгляд и улыбаясь, даже не смотря на свои руки, разрезает лук ровно пополам. Он только что разрезал лук в руке? — Закажем торт с мятным шоколадом, обязательно. Думаю, он будет рад съесть целый торт в одиночестве, — отвечает Джейк, возвращая взгляд на другой, еще не чищенный лук у раковины. — Да, ты прав, — вяло соглашается Хисын, поднимая доску дрожащими пальцами. В таком состоянии он точно порежет себе пальцы. Он думает, что мог бы с легкостью оставить эту работу на Джейка, но ему было слишком совестно, что тот всегда готовит кушать им на двоих, хотя Хисын даже продукты не покупал. Мыл посуду, да и это у него плохо получалось — Джейк все перемывал после него, особенно если жарил что-то. — Хисын, что с тобой такое происходит? На тебе лица нету, — полуголосом спрашивает Джейк под тихое шуршание шелухи лука. — Семья. — Брат? — уточняет Джейк. Хисын задумывается. Как он его давно не вспоминал. Примерно столько бы еще не вспоминал. — Нет, там все…сложнее. — Завтра вернется Сону, надеюсь, тебе полегчает. Хисын берется за нож. Хватает самое простое — огурец. А его руки продолжают трястись в мелком треморе — так продолжается уже неделю. Он отрезает края огурца, делит его напополам и пытается сохранять внимание на огурце, чтобы не рубануть себе снова палцы. Те уже и так все в порезах, в медицинском клею, чешутся и зудят. — Он привезет те персики. — Боже, — Джейк смеется, кладя нож на стол и кидает в миску Хисына четыре половинки белого луха, — Те самые неспелые, кислые персики? — От которых болят зубы. Их так больно кусать. — Ты все еще пытаешься? — удивляется Джейк, опять улыбаясь и показывая Хисыну ряд ровных белых зубов. — Они нахаляву, так что почему нет. — Жадность тебя погубит. — Если голод не опередит её, — улыбается Хисын огурцам, но на самом деле теплому голосу Джейка. — А Сону его специфические вкусовые предпочтения. — Может из-за лекарств у него сбились вкусовые рецепторы? — Не знаю, может. Он как-то приносил мне свою медицинскую карточку, она в толщиной с Войну и Мир. Хисына отвлекал разговор, но он не хотел его прерывать. Сейчас, когда нож соскользнул с огурца и прошелся по его указательному пальцу, он даже не вздрогнул, а лишь вздохнул, бросив нож на стол. Хисын поднимает палец к свету и его руки начинают сильнее дрожать, пока он другой рукой придерживает за запястье раненную руку. — Опять, — нежно проговаривает Джейк, вытаскивая руку из плена и рассматривая её, — конечно хорошо, что у тебя такой низкий болевой порог, но так ты останешься без пальцев. Хисын устало вздыхает и смотрит в потолок. Ему даже нечего ответить.

Хочется слизать эту кровь с твоих пальцев, прокусить кожу дальше чтобы добраться до мяса, до костей и слушать как ты кричишь от боли. Даже если начнешь брыкаться, я предпочту, чтобы ты переломал мне все зубы, тому, чтобы отпустить тебя.

***

— Кстати, на днях я читал книгу, не помню название, там что-то про сексуальность, — отгоняя от себя табачный дым с сигаретой в руке с энтузиазмом подавал Чонсон, смотря на жующего губы Хисына, — там не совсем твоя тема, но в общем… Племена некие, думаю из Америки, а может из Африки — не суть — практиковали такое, что снимали кожу с женщины и старейшина облачался в неё, чтобы перенять мудрость и приблизиться к власти женщины. Хисын потягивал безалкогольный мохито, сидя за барной стойкой. Сейчас день, никого в округе нет, бар пустой — тут только одна уборщица, что убирает непонятно что, потому что тут практически идеально чисто. Стулья стоят на столах, окна открыты и непривычно светло. Хисын зашел, в принципе, просто привет сказать, может спросить как дела, но Чонсон увлек его в очередной разговор — видимо он вчера не пил, сидел свеженький, бодрый и готовый чесать языком на скромную аудиторию, состоящую из Хисына, уборщицы и сигареты. — Понятно, ну я что-то подобное у Энгельса читал на первом курсе. Первоначально ведь был матриархат в нашем обществе, по его теории. — Тут понимаешь, дело не в матриархате, — задумчиво выпускает дым Чонсон, закидывая ногу на ногу, — дело в том, что даже тогда люди считали, что части человеческого тела что-то хранят. Вот например, каннибал, он же не ест, потому что голоден? Его толкает убеждение, что от этого он получит что-то сверх. Либо его возбуждает мясо человека; а тогда женщину считали тем, от кого можно что-то получить, магическое, в этом смысле. Рождение жизни, понимаешь? — Ну да. И что дальше? Больной человек. Чонсон улыбается, щелкнув пальцами и затушив в пепельнице сигарету. Он шуршит своей кожанкой, достает из нее баночку вазелина, которым мажет свои вечно сухие губы. Хисын смеется, потому что Чонсон смешно выпячивает губы и слышит звук уведомления, достает телефон. — Ого, новенький. Богатенький кто-то у нас? — задорно комментирует Джей. Хисын каменеет, его пальцы зависают над экраном и его улыбка застывает и мертвеет. Но через секунду он заталкивает это куда подальше. — А ты, смотрю, глазастый. — Ну конечно, ты свой прошлый телефон видел? А я говорил, Хисын, береги технику. А тебе хоть бы что, наушников, наверное, столько просрал, что можно каждого члена индийской семьи парой обеспечить. Ага. Хисын вспоминает, что его наушники часто берет Сону — ему правда всегда неловко, потому что у него своих нету. Он все никак не может их купить, хотя часто учится с наушниками Хисына. У него то их две пары: вакуумные и беспроводные айфоновские. — Спасибо, Чонсон, — улыбается Хисын и поднимается с места, оставляя свой недопитый мохито. — Эй, куда ты? — в спину спрашивает Чонсон, успевая уловить лишь прощальное маханье рукой. Хисын все придумал — подарит наушники. На них у него как раз и деньги есть, почему нет? Только надо согласоваться с Джейком, чтобы одно и тоже не подарить. И ведь сообщения закончились. Ни звонков, ни писем, ни лайков в заброшенном инстаграмме, ни преследований в переулках. Все это исчезло из реальности, теперь преследовало его по ночам — ему все снится это существо. Ему все еще страшно, когда в переулке есть кто-то еще, он ускоряет шаги. Страшно, когда остается пустота, вместо чего-то конкретного. Днем совсем не страшно, если не чувствовать, что каждое твое действие — это событие для кого-то. Вопреки логике, исчезновение преследователя не уменьшило, скорее, увеличило ощущение, что за ним наблюдают. Когда наступает ночь, Сону за стеной спит, а Хисын плачет, играя в компьютер. Ему не стыдно, нет, он привык плакать по ночам, просто не думал, что старая привычка вернется. А Сону совсем ничего не мог сделать — он видел Хисына насквозь, видел что с ним что-то не так, но он не шел на контакт совершенно. Хисын не может позволить кому-то рыться в своей голове. Там слишком много контрабанды. Еще и в один день ему звонит мать. Это, на самом деле, то еще событие, потому что никто в его семье друг другу не звонит просто так — только по делу. Она спрашивает его почти сразу о брате — мол, где он. А почему Хисыну должно быть это известно — совсем не ясно. Он и сам заметил, что брата не слышно уже вторую неделю, но ему, если честно, все равно даже если он сдох. По его мнению это только облегчит всем жизнь. Он всю жизнь был замкнутым человеком. Если было плохо, страдал один и так вроде работало до сегодняшнего дня. Его грудь охватывает тяжесть и боль, все внутри сжато и горячо, как это убирать, он не знает. Мысли качали из него все соки, хотя в течение дня ему удавалось делать вид, что все нормально. Консилер и глаза в пол всегда спасали. Никто и не знал, что Хисын не может спать без…ладно, нужно поговорить об этом. Единственные дни, когда он высыпался были когда Джейк оставался на ночь в их квартире — он даже не знает какая крайняя точка отчаяния его толкнула, чтобы просить о таком. Он бы и Сону попросил, но ему было очень стыдно перед ним за то, что он не открывается, когда, казалось бы, он знал про Сону столько всего, а Сону о нем — практически ничего. С утра он просит у Сону снотворное. — Да ладно, Сону, у тебя же они есть, — ноет Хисын, преграждая путь к входной двери спешащего Сону. — Есть, но прописано врачом. Их не пьют без рецепта, — Сону глубоко вздыхает, закрывает глаза и совершенно спокойно отвечает. Это не перестает удивлять — как Сону умеет держать себя под контролем. Даже в ситуации, когда Хисын ведет себя как капризный плаксивый ребенок. — Сону, я очень хочу заснуть, — хрипит Хисын, смотря своими грустными тонкими глазами. — Иди к доктору. Отстань от меня и моих снотворных. Они, во первых мне нужны и денег стоят, а во вторых нельзя пить не назначенные лекарства. Вдруг аллергия и еще что, Хисын. Хисын вздыхает. — Хорошо, спрошу у Джейка. — Твои печальные глаза его не разжалобят. — Собьют, я перехвачу его на баскетбольной площадке первее тебя, — весело говорит Хисын, сбрасывая жалостливую маску и вздергивая подбородок, осознавая, что на Сону он не действует. — Где? — удивляется Сону. Искренне удивляется. Лицо Сону впервые за время этого дурацкого диалога отмирает, переставая быть спокойным. Его брови сморщиваются, а нижняя губа отлипает от верхней. — Ну, на баскетбольном… Он часто около нас играет? — Ты уверен? Он живёт на сто восьмидесятом, что ему делать в нашем районе? — Но я же видел его тут. — Я никогда его не видел здесь. Серьезность голоса Сону звучит в их квартире как приговор. Голос твердый, после себя не оставляет пространство, Сону смотрит на него с нечитаемым выражением лица. Может, он думает, что Хисыну уже из-за недостатка сна мерещится всякое? Ну, нет, такое было бы, если бы он не спал намного дольше. Хотя, Сону же он сказал, что не может заснуть — не то, что он совсем не может спать. Хотя, Хисын думает, что Сону чутко спит и все замечает — просто не рушит его хрупкую ложь. — Я пошел, — Сону сдвигает уже не сопротивляющегося Хисына. Он дергает ручку двери, шагает за порог и повернув голову на Хисына, говорит ему следующее. — Запри дверь.

***

Хисын сидел в белоснежно-чистом холле около кабинета, ожидая, когда его очередь подойдет. Сегодня он лишь на плановый осмотр своих зубов — ничего серьезного, он надеется. Хисын просто никогда не готов к тому, чтобы лечить зубы — к этому не привыкнешь никогда. Рядом с ним, напротив, сидела девочка. Она вся съежилась, с опаской смотрела на дверь кабинета. Но рядом с ней никого не было — ни матери, ни отца. На ней был голубой свитер, с нашивкой радуги на груди, джинсовая юбка, розовые колготки и сандали, которые она потирала друг о друга. В руке у неё был чупа-чупс, который был с одной стороны покрыт прилипшей к нему землей, с другой стороны к нему липли кончики волос с косички, перевязанной резинкой с крупными зелеными бусами, похожими на цвет свежей гусеницы. Хисын уставился обратно в телефон. Буквально через минуту он услышал всхлипы. Он поднимает голову и видит, что девочка начинает плакать с каждой секундой все сильнее и сильнее. Хисын осматривает коридоры ее раз — но тут никого нет. Где же её родители? Хисын встает со скамьи и подходит к девочке. Он присаживает на корточки перед ней. — Что случилось? Если бы Хисын на своей шкуре не знал, какого это ходить к зубным врачам, может быть и промедлил с таким порывом помощи ребенку. А может и проигнорировал вовсе. Но он прекрасно знал, прекрасно помнил, как в детстве ему было страшно; он плакал каждый раз точно так же. — Мне страшно, — завывая отвечает ему девочка, — я не хочу туда! Там делают больно! На такое, если честно, Хисын не успел рассчитать. Что отвечать в таких ситуациях детям? — Если не вылечить зубы сейчас, потом станет еще больнее, — отвечает ей Хисын, пытаясь взглянуть ей в лицо, но она слишком сильно свесила его к своим коленям. — Не хочу! Не хочу! Больно! Больно! — она начинает мотать головой из стороны в сторону, мотать ногами в воздухе и чупа-чупс падет из её маленькой ладони к клацаньем на плитку. От такого, честно говоря, у Хисына может тоже начаться истерика. Он что-то не так сказал, да? Вместо того, чтобы успокоить, он только её еще сильнее расстроил. — Эй-эй. Чего ты так? Хисын поворачивается на чужую нежность и видит стоящего Джейка, который присаживается к девочке сбоку. Сердце Хисына сжимается от неожиданности, дыхание застревает на пол-пути, он смотрит на Джейка в упор, а вот сама причина его смятения — только на маленькую леди с косичками. Джейк, почему-то, в халате, которые не носят зубные врачи, на нем ни маски, ни шапочки. — Не нужно так пугаться. Больно будет совсем чуть-чуть и очень быстро, — сладкий голос специально для детей выкатывается из чужого рта. И, почему-то, это звучит так, будто и для Хисына тоже. Ведь не важно какая сказка, важно какую мораль ты из неё выцедишь, правда? — Не хочу, мне страшно, — десткий голос сквозь заиканье все еще режет уши, словно пила, но он уже гораздо тише. — Ничего, это нормально — боятся. Главное — это перебороть. Ты ведь хочешь стать сильной? Детское лицо, мокрое от слез с красными глазами поднимается вверх. Джейк смотрит со всей теплотой своих шоколадных глаз, улыбается как умеет — тепло и свежо, как летний ветер и это завораживает Хисына вместе с девочкой. Она кивает своей лохматой макушкой и добродушный смешок вырывается из Джейка, когда он кладет ладонь ей на голову. — Вот. Хорошая девочка. Звучит невинно, но Хисыну становится неуютно на душе. У Джейка интересные способы успокоить детей. — А ч-что если я-? — Ты сможешь. Я вижу, что ты сильная, а в этом мире сильные едят слабых. Хисына бьет словно током. Он вспоминает разговор с Чонсоном, все свои записки в ящике, все кошмары и у него начинает учащаться дыхание, словно воздух закончится на всей планете ровно через пять секунд. — Как? — ахает девочка, сжимая плечи и расширяя глаза. — Как кошка и мышка. Ты же не хочешь быть мышкой, да? Значит станешь кошкой, если будешь сильной. — Наверное, — неуверенно отвечает девочка. — Сможешь-сможешь. Знаешь какой мультик мы тебе включим? «Том и Джерри.» Что ж, какие бы способы ни были, они явно работают. Девочка в голубом свитере перестает плакать, вытирает слезы с лица и улыбается впервые с того времени, как Хисын увидел её в этом коридоре. Через мгновение рядом появляется мама девочки и там они обе куда-то испаряются — Хисын за этим не следит. Он смотрит на Джейка, который тоже смотрит на него. Непонимание того, что произошло прямо сейчас написано на лице Хисына большими буквами, а Джейк выглядит довольным, похоже что всем, что тут происходит. — А что ты тут делаешь? — первый заговаривает Хисын. — Работаю, что еще. Мальчиком на побегушках, правда. — Да уж, но успокаивать детей у тебя неплохо выходит, правда…весьма специфично. — Так лучше всего. Такое отвлекает их от реальной проблемы. Хисын кивает, соглашаясь. Тут уж точно у Джейка должно быть побольше понимания ситуации. — Хорошо, что встретил тебя. Сону и его день рождение. У меня сверхидея, — стукая кулаком по ладони говорит Джейк, — только нужна твоя помощь, конечно. Надо уговорить его придти ко мне в одиннадцать ночи накануне. А ты пока украсишь дом, я привезу Сону после с мятным тортом и отпразднуем! Но как пока что секрет. — А, хорошо. Я подарю ему наушники. — М? — вопросительно наклоняет Джейк голову не прекращая улыбаться своей милой улыбкой. — Я это, чтобы, ну, наши подарки… — О, нет, не переживай. Я не собирался ему дарить наушники, но спасибо, что предупредил, — он прислоняет ладонь к своей груди и кивает Хисыну. Дверь кабинета отворяется и Хисын уже начинает уходить, но Джейк хватает его за плечо. — Ты ведь поможешь мне, да, Хисын? И как он мог сказать нет после всего, что Джейк для него сделал?