Прими меня

      Ева достигла своей цели, и не могла поверить своим глазам. Перед ней возвышается одиноко стоящий маяк на кромке мёртвенно-белого утёса, словно страж среди бесконечной белизны зимы. Его белоснежные стены сливаются с заснеженным фоном, лишь красная крыша и свет маяка рвут холодную монотонность. Ветер завывает сквозь трещины скал, принося хрустящий мороз и морскую соль, замёрзшую в ледяных узорах на маленьких окнах маяка. Еву не спасает тëплый, связанный мамиными руками шарф, не спасает пальто, в котором всегда было тепло и уютно даже в самую стужу Лондона. Так холодно как сейчас, когда немеют конечности, и кажется, что промëрзли даже органы, ей было только два года назад. То нахождение в Темзе, та борьба за её жизнь… Ева старается наполнить ладони тёплым дыханием изо рта, но это не помогает. Она достает из кармана сложенную вдвое открытку. Она уверена, что нашла нужный маяк из всех маяков на земле, но она хотела это сделать, убедиться. Видеть перед собой изображение и достигнутую реальность. Два года переписки, два года фантомных чувств, Ева не может поверить в то, что этому пришёл конец. Ева не написала ни одного письма, ведь не знала адрес, зато, письма регулярно приходили ей. И последняя открытка, всë перевернула. Ева всем сердцем поверила в то, что это знак, подсказка, что Вилланель хочет быть найденной.       Здесь безопасно, никого в округе, толкнув дверь ладонями, та оказалась закрытой. Небо темнело на глазах, а с моря дул пронизывающий ветер. Ева сделала над собой усилие и обошла маяк кругом, других дверей не оказалось. До ближайшего поселения было миль восемь, её привëз сюда местный житель на снегоходе и тут же уехал, предупредив о надвигающемся циклоне. Возложив надежду на телефон, она обнаружила его разряженным, слишком долгая дорога и игра в маджонг убила заряд. Ева постаралась спрятаться от ветра в углублённом проёме двери, щёки и нос неприятно кололо, а конечности теряли свою чувствительность по мере того, как промерзали. Стремительно не только темнело, но и погода ухудшалась, Ева устала стоять и сползла по двери вниз. Не лучшая её идея, кутаясь, она уткнулась лицом в колени, думая о том, что если пойдет пешком сейчас, то ещё успеет дойти до ночи. Или, замёрзнет насмерть в пути, дорогу она не запоминала, пыталась спрятать лицо от ветра за спиной сопровождающего, мужчины, что привёз её сюда на снегоходе, только таким образом можно было добраться. Свет вдруг ярко вспыхнул, и Ева посмотрела вверх, маяк заработал, когда чуть стемнело, а значит, был автономным. С чего здесь быть какому-то смотрителю, да еще и Вилланель! Идея приехать сюда показалась абсурдной. Вероятно, Вилланель странствует по миру, и просто была здесь, решив отправить письмо отсюда, взяла на почте открытку с этим маяком вот и всë! Ева уже хотела встать и пойти, но неожиданно поняла, что на это у неё нет сил. Её будто что-то пригвоздило к этому месту. Зубы застучали от холода и стало пронзительно страшно, а после, слёзы покатились по лицу и застыли, как и Ева. Её дыхание становилось замедленным, очень хотелось спать, веки тяжелели, пока не сомкнулись.       Ева почувствовала жжение сквозь сон и очнулась, распахнув глаза. В нос ударил запах спиртного, все ещё ощущая себя слабой, она постаралась выговорить имя: — Ви… Вилл… Вилланель. — Я знала, что ты идиотка, но, чтобы настолько, — горько, усмехнулась девушка.       Это была не просто девушка, это её Вилланель, всё те же черты лица, и голос. Волосы стали длиннее. Горячая ладонь втирала в её грудь алкоголь, но остановилась, салфеткой промокнув кожу, она закутала её обратно в плед. Ева не знала, было ли здесь тепло, на Вилланель тëплый, вязанный джемпер, и щëки вместе с носом румяные. Ева слабо осмотрелась. Это явно была комната для отдыха, небольшой стеллаж с книгами, телевизор на стене, множество проводов, письменный стол с креслом, стены такие же белые как маяк. Значит, выходит, они внутри? — Тебе так повезло, что я не стала задерживаться в баре сегодня, и приехала из-за непогоды раньше.       Ева всё ещё не верит, что слышит её голос, видит её! Без понятия, как начать разговор спустя столько времени, она, неловко шутит: — Наша история просто не могла закончиться моим окоченевшим трупом. — Ева. Зачем ты здесь? — тон вопроса разрушил лёгкость, с какой Ева хотела начать общение. — Ты прислала открытку с этим местом, я его нашла. — Нашла? На открытке было написано: Приежай, я жду тебя по адресу… — Нет. — Нет, Ева, так, почему? — Два года прошло…       Это прозвучало как приговор, тихо убивая в этой комнате двоих. Вилланель передвинулась дальше, убрала плед с ног и осмотрела их, нажала на каждый палец, Ева уже что-то чувствовала. — Что ты делаешь? — Проверяю кровообращение, надеюсь, ты ничего не отморозила.       Ева начала ощущать тепло, Вилланель растирала её ледяные ноги, и снизу тепло пошло по всему телу, заливая его постепенно, как если бы лёг в ванную до того, как она наполнилась водой и ждал, когда она тебя накроет. Закашлявшись, Ева поняла, что теперь её ждут последствия всех действий, что она совершила за сегодня, а именно: приехала к убийце, и почти замёрзла насмерть. — Я давно искала тебя, твои письма звучали тревожно. Ты явно нуждалась в ком-то рядом, всё это время. Тебе кто-нибудь помог? — Я сама по себе, Ева. Джек помог, самую малость. — Джек? Ты с кем-то познакомилась? — Джек Дениэлс, Ева, сорокаградусный. — А, хмм, — усмехнулась Ева, поймав себя на том, как быстро в ней загорелась лампочка ревности. — В Темзе я не переродилась, мне не выдали новую жизнь, знаешь ли. Я списанный, никому не нужный экземпляр, меня следовало утилизировать, но я нахрена то живу! — Эй, не говори так. — Зачем ты приехала? Добить меня? Все равно не останешься!       Вилланель вспылила, натянув на ноги плед, резко поднялась, и тут Ева увидела, что изменилось в этой девушке. Её движения. Те нанесенные травмы, и последующие операции, её собирали часами. Ева знает, сколько шрамов в этом теле, и сколько боли. И любой, кто встречался с Вилланель по жизни мог бы уверенно сказать, что она заслужила, что именно такое наказание и должно быть за все убийства и злодеяния, что она сотворила. Но Еве её жаль. Она не простила её за путь, который они вместе прошли и не простила за боль, что она причинила, но что-то внутри сильнее ненависти и обид. Это что-то и привело её сюда.       Вилланель наливает воду в чайник и щëлкает, включая. Она заваривает чай, и Ева наблюдает за еë действиями. Она явно старается контролировать своë тело, и делает всë аккуратно. Ветер будто стучится в дверь, здесь немного тревожно, Ева думает о том, что одной, она бы здесь не осталась, а Вилланель, жила здесь месяцами. Одиночество, пустота, боль и долгая реабилитация, которая прошла не очень успешно, судя по тому, что видит Ева. Вилланель ставит кружку на поднос, вместе с сахаром и конфетами. Она подносит его к небольшому столику рядом с диваном, ставит не очень аккуратно, от чего ложка в кружке вздрагивает, а чай немного выплёскивается за края. — Вот же дерьмо, — ругается Вилланель, и уходит, вернувшись с салфеткой, — Выпей чай, он согреет. Тебе нельзя было резко согреваться, я сделала всë постепенно. — Спасибо за это, — ответила Ева, заметив сиплость в своëм голосе. — Как иначе… — Расскажи мне, как твои раны, ты про это ничего не писала, а у меня не было возможности спросить. — Чувствую себя отлично, — шмыгнув носом, Вилланель изображает улыбку, и потирает свои руки. — Сядь. Пожалуйста. И скажи мне правду.       Вилланель проверила ноги, и покачала головой. — Все ещё ледяные. У меня где-то были тëплые носки из овечьей шерсти, они тебя вмиг согреют.       Ева пытается сесть и пригубить чай. Она слышит, как Вилланель топает по лестнице, как наверху происходят поиски, что-то даже падает, но она возвращается с находкой. Натягивая их на ноги, она довольно покрывает их сверху пледом. — Жаль, у меня нет грелки. Могу дать тебе своë одеяло с кровати, точно. — Вилланель! Пожалуйста, сядь и не беспокойся обо мне. Уже намного лучше, я согрелась, и чай мне сейчас поможет. Ответь на мой вопрос. — Хочешь знать, достаточно ли мне больно, чтобы ответить за все грехи? — Быть может, тебе нужна помощь, а ты упрямо держишь себя здесь в заточении. — Я справляюсь. — Я знаю, что такая жизнь не для тебя. Тут скучно! Одиноко! Если честно, я вообще не представляю, как ты продержалась так долго, оставаясь здесь. — Я никому такая больше не нужна. — Какая? Скажи мне. — Во мне больше нет сил, только боль, она со мной как спутник, а ночами… — Что ночами? — Она ломает меня. Бывает, я совсем не сплю, не могу успокоиться. Она поднимает всю мою злость и выплескивает наружу. Я убила всех, кто мог бы мне помочь, кого я знала. — А я? Я жива. — С тобой ещё тяжелее, мысли о тебе выедают мне мозг. Я больше не в силах быть одержима тобой. — Этого никто не требует. Эй, взгляни на меня. Скажи, что ждала, и надеялась, что я появлюсь. — Я возлагала надежды на то, что ты навсегда исчезла из моей жизни. Пей чай, Ева. Я могу связаться с местными, за тобой приедут. — Постой. Нет, — Ева схватила Вилланель за рукав, задержав возле себя, — Я… Очень слаба. Дай мне отлежаться. Ничего, если я останусь на ночь? — Не пожалей об этом, — ответила Вилланель, отдëрнув руку.       Ева обняла горячую кружку, чай был каким-то сладким, даже без сахара, ягодным, насыщенным, так тепло спускалось по горлу, согревая саму душу. Ева задумалась о том, что её могло бы уже не быть, и это не напугало, всë прошло бы мирно, она заснула, и конец. Если бы Вилланель приехала чуть позже… Что-то в этой вселенной связывает их, не даëт погибнуть, разбежаться. Вилланель была ранена столько раз, но осталась жива, и здесь, в этом царстве одиночества, ждëт только еë, разве нет? Слеза скатилась по лицу, и Вилланель, что сидела рядом, увидела это. — Ты сама приехала сюда, Ева. Рядом со мной ты всегда на грани смерти. — Скажи, то время, что мы провели с тобой в фургоне, что оно значило для тебя? Когда между нами было что-то большее. — Это была сказка. На один день. Мы были так глупы, поверив в неë. Думали, будем перечитывать? Нет, нам чëтко указали, где мы должны быть. На дне. А страницы в огне, вместе с обложкой. Мне непонятно, что ты тут забыла. — Спасибо за чай. — Оставлю тебя отдыхать. Набирайся сил. Туалет вниз по той винтовой лестнице. Свет выключать не буду.       Вилланель встаёт и прежде, чем уйти, несколько раз оборачивается, будто не может поверить в то, что гость в её обители реален.       Ева не может заснуть, шум от вращающейся линзы на маяке слишком громкий, как и ветер, врезающийся в единственную преграду на горе. Здесь пугающе жутко, ощущение, что кто-то стучится во все двери, что здесь есть. Чайник остыл, пластик щëлкул, Ева резко поднялась. Ей бы хотелось в туалет, но лестница вниз пугала её, тогда, она поднялась наверх. В спальне Вилланель было холоднее, Ева задрожала, а может, дрожь вовсе не унималась всë это время, весьма изматывающее состояние. Маленькое окно в стене было тëмным, у постели горел ночник, Вилланель была завëрнута в одеяло как в кокон, и вроде, спала. Ева поколебалась, человек, что жил один столько времени может напугаться, если его разбудить. С другой стороны, вернуться вниз она теперь боится ещë сильнее. Присев на край кровати, Ева пытается выдернуть себе немного одеяла, и тут Вилланель зашевелилась, подняла одеяло, и забрала под него. Тепло тут же окутало Еву, еë холодных губ коснулись губы Вилланель, что стало полной неожиданностью. Затем, тихий шёпот в губы, что начало печь: — Я ждала тебя. — Подожди, — пискнула Ева, прерывая страстный поцелуй в шею. — Не хочешь? — Я… Хочу, кажется, очень хочу. Просто, пришла не поэтому.       Вилланель отодвигается, резко отдёргивая одеяло вниз, теперь они не в темноте, а в полумраке слабого освещения. — Мне там страшно спать одной, — признаётся Ева. — Меня за два года никто не тронул. — Это я понимаю. Но знаешь, как иногда бывает, словно не спокойно, что-то тревожит, и ты не можешь спать. Это новое для меня место и, если честно, ветер такой, что будто в двери кто-то стучится. — Ты такая трусиха, — смеется Вилланель, впервые, и Ева впитывает этот смех, задержав пальцами улыбку на её лице. — Улыбайся, тебе так это идëт. — Нет повода, Ева, — резко, отвечает она, отвернув голову.       Ева подползает ближе и наклоняется, чтобы оставить кроткий поцелуй на ярко выраженных скулах. — А так? — никакой реакции, тогда, Ева целует смелее, прокладывая дорожку до шеи, — Всë ещë нет? А если, я укушу тебя как вампир? Как слюнявый вампир? — Ну, хватит, — зажимается Вилланель, и улыбка вновь трогает её губы. — Работает. Не равнодушна к вампирам? — Нет, мне щекотно. — Вот значит, чего боится бесстрашная Вилланель. Знаешь, этот вампир хочет сделать всë без слюней. Попробовать ещë раз, можно?       Вилланель вытягивает шею, подставляя её для укуса, но Ева хочет целовать её, чувствовать точку пульса под языком, запах волос, изучить укромное место за ухом, быть может, лизнуть мочку, пососать её было бы отлично. Ева хочет всë то, что только могла себе представить и хотеть.       Ева не успевает тронуть кожу своими губами, как оказывается на спине и Вилланель забирается верхом, хватая и прижимая её руки к постели в самой уязвимой позиции — над головой. Каре-зелëные глаза пронзают сверкающей, холодной болью. — Браво, Ева, нашла меня вновь и ударила по самому уязвимому во мне. Я одинока, но не нуждаюсь в сексе из жалости. — Я не… — Молчи. Чего ещё я не слышала? — Ничего. Ты ничего не слышала, мы никогда не говорили. — И не следует начинать. — Скажи вслух, что не хочешь меня, что я зря нашла тебя.       Вилланель сдерживает в себе эмоции, одной рукой она холодно ощупывает тело, пробирается в штаны, бельë и начинает давить своими коленями, чтобы ноги были разведены. — Это грубо, — предупреждает Ева.       Тот секс в фургоне начинался с поцелуев, затем, они получали разрешение, словами, глазами, жестами. Всë было плавно, нежно, а сейчас, они будто чужие. Пальцы упрямо проникают в неё, Ева была весьма готова, поцелуй вампира её завёл до дрожи и сделал влажной между ног, но то пренебрежение, с каким Вилланель приступила, снизило планку желания. — Тебе лучше остановиться. — Ты легла в мою постель. Напоминаю. — Не ради насилия над собой. Ты умеешь иначе, я знаю. — Разучилась. — Не правда. Пусти. — Отпустить твои руки? Чтобы ты всадила в меня нож, а быть может, ударила по лицу? — Ты сейчас этого заслуживаешь. Отпусти мои руки и вынь свои пальцы! — Твои губы дрожат. Ты всë ещё боишься меня и не прекращала, верно? Действительно, интересно получается, ты пришла к убийце в гости на край земли! Никаких свидетелей! А искать тебя кто-то будет? — Никто не знает, где я. — Могу украсть тебя у всего мира, заставить кончать под собой, а?       Вилланель толкнула пальцы глубже, заставив тело испытать сладкий позыв. Пальцы ног и рук сжались, губы сомкнулись плотнее. — Тебе и такие игры нравятся, Ева? — Отпусти, я не хочу грубо, я слишком скучала по тебе, я позволю всë.       Вилланель плавно вынимает пальцы, отпускает руки, и отступает. Ложится рядом. Её грудь тяжело вздымается, на ней термобелье, вот почему она такая тëплая. Ева поворачивает голову, чтобы смотреть на её губы, аккуратный нос, чуть впалые щëки, она исхудала здесь, это очевидно. Ева запускает руку в своё бельë и гладит себя между половых губ. — Ты не знаешь, как моë тело молило о тебе, как и твоë обо мне, но ты не признаешься, потому что там, где я сильна, ты отреагируешь ложью и издëвкой. — Мысли о тебе не позволили мне умереть, — пронзительно и честно, ответила Вилланель, и в этих словах было столько силы, что Ева попыталась их сохранить в себе, каждый звук, и то, что испытала, услышав это.       Всë встало на свои места, временно. Двое, глубоко влюблённые, местами одержимые, на краю мира, одни, и чем они заняты? По лицу Вилланель пробегает похоть, она тоже делает это с собой, что странно. — Всеми ночами могла заснуть только подумав о тебе, их было множество, — губы Евы шепчут правду, и Вилланель удивленно приподнимает брови. — 1:1, я полагаю. Но ночь меня не останавливала. — И меня, — Ева помнит, как успокаивала себя мастурбацией не только перед сном, — Я уже изучила, как мне нравится действовать, при мыслях о тебе. — Должно быть, это увлекательный процесс. — Ты знаешь, потому что делаешь сейчас это. — С твоим голосом у меня ещё не было. — А со мной на губах?       Ева пододвинулась, мягко прижимаясь к губам, замирая ненадолго в поцелуе. Пальцы были ловкими, и действительно знали, как довести всë до кульминации. Но сейчас всë было острее, реальнее, она была перед ней. Задыхаясь в поцелуе, Ева спускается ниже. Уткнувшись в ложбинку над еë ключицей, втянув воздух, она выпустила из себя тихий стон, мелко дрожа всем телом. — Мне бы хотелось смотреть тебе в глаза. — А мне поменять наши руки местами.       Это было быстро, щелчок резинки от белья, и они меняются.       Ева забрасывает своë колено на талию Вилланель, так ей кажется удобнее, они настраиваются, ловят каждый сигнал, и когда всë заиграло, стоны, и пульс, бьющий в уши, стал громче, чем ветер и работа маяка. — Ты хотела смотреть, — улыбается Ева, увидев трепещущие, закрытые веки Вилланель. — Да, я… — Не торопись. Я почти умерла, можно мне чуть больше любви и процесса. — Я бы тебя вылизала. — О, ну, не сомневаюсь. Но давай будем в этом вместе, — просит Ева. — Вместе… Что-то на чужом нам языке. — Теперь можешь проникнуть в меня. — И ты, а большим пальцем… — Я знаю.       Ева приходит чуть раньше, чем Вилланель, но не прекращает быть такой нужной. Увидеть оргазм на этом всë ещë юном лице из её фантазий, тоже ещё один источник наслаждения. Вилланель становится мягкой, уязвимой, но Ева в этом ошибается. Стоит ей забраться под одежду, как её руку перехватывают сильные пальцы, сжимая и не пропуская дальше. — Почему нет? — интересуется Ева, — Ты из тех, кто после секса сразу засыпает? Но, я хочу немного тебя. Немного нежности. — Не здесь. — Не трогать тебя здесь? Что тебя беспокоит? Грудь? — Шрамы. Они отвратительны. — Я знаю, что они там, и будут там всегда. И что теперь, ты неприкосновенна? — Зачем тебе это, Ева? — Это наша история. — История… — Не смейся над этим. — Потрогай, изучи, я буду терпеть. — Я не причиню боль? — Рядом с тобой всегда больно. — Мне сейчас не больно, но состояние странное. — Я сниму…       Вилланель избавляется от верха, но остаётся под одеялом. Такой свет позволил бы Еве рассмотреть её, но для Вилланель это явно будет некомфортным моментом. Поэтому, Ева ложится ближе и начинает поглаживать снизу. — Если будет слишком, останови. — Я просто закрою глаза, делай, что хочешь.       Ева могла бы отступить, но хочет столкнуться с последствиями, со всем наказанием, что обрушилось на них.       Она наощупь понимает, где шрам от проникновения ножа, безумие, Ева по-прежнему не понимает, как решилась на это, как желание отомстить за Билла, страх, и чувства, смешались в ядовитую смесь, отравили её разум, и заставили действовать так, как действует обычно Вилланель. Один продолговатый шрам от солнечного сплетения вверх, он тянется так долго под подушечками пальцев, что Ева старается быть предельно аккуратной. От него во все стороны расходятся рубцы, более серьезные раны. Вилланель зажмуривается сильнее, из глаз проступают слëзы, но задерживаются на её ресницах. — Этот серьёзнее всех? Из-за него ты так двигаешься?       Ева накрывает ладонью всю область, это был выстрел навылет, устрашающий, мощный, он мог забрать Вилланель из этого мира. — Я их не боюсь. И знаешь, я могла бы целовать их. Я бы…       Ева слегка убирает одеяло, увидев лишь начало рубца, но Вилланель тут же натягивает его обратно, отвернувшись. Ева тянется к единственному источнику света и выключает его. В темноте губы находят на спине ещë один шрам, и где-то здесь есть от стрелы, Ева обнимает, мягко прижимая к себе. — Мне всë ещё холодно. Ты не против, если я прижмусь к тебе на всю ночь? — Конечно, я твой единственный источник тепла здесь. Батареи не справляются, хотя котëл молотит на полную мощь. — Ты здесь не простужаешься? — Я всегда тепло одета, не то, что некоторые. — В Лондоне сейчас отличная погода, немного прохладно, что дает свежесть, вся зелень отдыхает. Все готовятся к новому году. — Лампочки повсюду? — Да, и ëлка стоит на Трафальгарской площади. — Я думала нарядить свою. Для себя. Решила — глупо. — Нет, почему? Ты можешь делать всë, что хочешь. — Мне кажется, мы быстро угасли. Понимаю, ты почти умерла сегодня вечером, а я умерла ещё два года назад. Но, потрогать друг друга и успокоиться? В нас куда больше страсти! — Это так, повернись ко мне.       В темноте всë равно ничего не видно, они остаются наедине с тактильными ощущениями. Ева расслабляется, когда Вилланель начинает действовать. Раздев полностью, она трогает грудь, умещает еë в своих ладонях, зажимает соски между пальцев, когда сжимает грудь, весьма чувствительную. Еве нравится такой плавный подход, и губы на торсе, следующие вниз. Это так уносило, выключало свет уже в сознании, что Ева не заметила, как Вилланель подобралась к самому сокровенному. Её губы там были жадны, а Ева испытывала сначала неловкость, потом прилив, а после, успокоила себя тем, что если Вилланель так хочет, пусть это случится, к тому же, она сама этого хотела и впитывала все ощущения будто записывая их в памяти. Она была уверена, что решится, и окажется между её ног сразу после… После подбрасывающего её на кровати оргазма, всплеска, и сладких спазмов. Холод отступил, они наконец-то пылали жаром, Ева касалась Вилланель с осторожностью, но явной целью ощутить, что это не сон, что она настоящая. Голова закружилась только от осознания, что они меняются местами, Ева ещё чувствует толчки в свою вульву от оргазма, дважды заполучить его с Вилланель, это точно что-то из ночных фантазий перед сном. Теперь ей досталась возможность не просто отблагодарить, а вкусить самую уязвимую часть этого израненного тела. Первое движение языка в темноте и под одеялом показалось очень мокрым, словно, она ни до чего и не добралась, тогда, она сделала это настойчивее, углубляясь, и поняла, что это заставило Вилланель развести ноги сильнее. Губами Ева захватила одну створку в рай, затем, вторую, посасывая, и слегка оттягивая. Приложив два пальца в углубление, она раскрыла себе проход в жаркое, пульсирующее пространство и толкнула туда язык. Она слышала стон Вилланель, пальцы тут же вплелись в её волосы, подтянув на себя, бëдра задрожали, она даже попыталась сжаться, но вернула себя в прежнее, раскрытое состояние, и Ева продолжила свои толчки. Теперь она поняла мужчин, что желают быть глубже, мечтают о большем размере, в любимого человека хочется залезть целиком. С этим должны помочь пальцы, думала Ева, присасываясь к плотному бугорку, и заменяя свой язык сразу двумя. Этот оргазм сильно отличался от первого, Ева будто получила больше знаний об этом, успокаивая тело Вилланель после, покрывая его поцелуями, добираясь до груди. Не касаясь шрамов, Ева мягко уместила в своих ладонях два холма, и помяла их, удовлетворяя свои желания. — У тебя точно не было с женщинами? — голос Вилланель слегка осип, Еве это понравилось. — Ты моя первая женщина, — убедительно, сообщила Ева, раздвигая вновь еë ноги, только уже своим коленом, — Я хочу быть ближе, всю ночь. — Ты можешь прижаться к моему плечу, и положить на меня ногу и руку. — Тебе не будет больно если так? — интересуется Ева, размещаясь. — Идеально. — А я? Твоя не первая? Далеко не первая, да? Но, может, последняя? Это бы меня устроило. — Не надо об этом сейчас. Не надо обещать, не надо обманывать. — Обманывать? — Я очень устала, сегодня был длинный день, Ева. Попробуем заснуть. И не бойся ветра, он долбится, но ещё ни разу не открыл здесь ни одной двери. — С тобой мне не страшно ничего, буквально.

***

      Утром Ева сразу поняла, что пришло время последствий. Её горло саднило, тело горело, и голова оказалась настолько тяжёлой, что она только жалобно издала стон и не смогла её поднять.       Вилланель она увидела за столом, та смотрела на неё, не моргая, словно она что-то нереальное. Ева откашлялась, прежде чем смогла сказать: — Доброе утро. — У тебя жар, я поеду в город и куплю что-нибудь от него. — Я простудилась, ничего не нужно, только лежать, и быть может, чай? У тебя есть что-нибудь от головной боли?       Вилланель поднялась, и высыпала содержимое небольшой коробки на стол. Её спальня представляла собой тесное пространство, с крайне необычным, круглым потолком. Стол стоял под лестницей и был завален книгами. Всего пару вытянутых, узких окон, давали мало света. От завтрака Ева отказалась, таблетку выпила, но подняться всë же пришлось. Найти здесь туалет, умыться, элементарно почистить зубы. — У тебя здесь есть душ? — неловко, спросила Ева. — Я что, воняла всю ночь как мамонт? — Нет! Ты что… Он нужен мне, и, можешь выделить мне щётку?       Вилланель молча проводила её и оставила за дверью, выдав всë необходимое. Когда Ева закончила, застала Вилланель в сборе, та что-то искала, потом начала надевать тëплый комбинезон. Обняв кружку подостывшего чая, Ева села возле окна. Пребывая в пограничном состоянии, когда перед глазами тьма, и усталость такая, что всë похоже на сон, сменяется резким светом, осознанием, где находишься и потерянностью. Вилланель собрана и спускается, Ева слышит, как та гремит чем-то внизу и выходит. Прижав лоб к стеклу, она ухватила секунды лёгкости, прохлада поверхности остудила её горячий лоб. Наблюдая за тем, как Вилланель в ярко-красной одежде откапывает снегоход, Ева представила, как могла бы остаться здесь жить. Только они двое, и никакой опасности, людей, никому нет дела до них. Ева прекрасно понимает, почему Вилланель именно здесь. От дыхания на стекле образовались тонкие ореолы тумана, Ева протëрла окно манжетом кофты. Вилланель резко заскочила на снегоход и завела его, уезжая вдаль, красную точку ещё долго было видно. Вновь стало не по себе от этого места, и каждый шорох пугал Еву так, что она забралась на кровать, накрыла себя одеялом с головой и постаралась отключиться. Проснулась она от характерных звуков снегохода, не зная ничего о времени, Ева ощутила лишь голод и слабость. Вилланель вошла в комнату раздеваясь на ходу, её щëки были румяными, подмороженными, избавившись от комбинезона, в одном облегающем еë тело термобелье, она села на край кровати, трогая лоб холодными руками. — Как ты? — Меня ломает от температуры. — Я привезла лекарство. Но сначала, поешь. Подогрею для тебя суп. Будешь?       Ева приподнялась и села, прикладывая ладони к холодным щекам, она наблюдала, как губы Вилланель сложились в подобие неуверенной улыбки, словно пробной, она точно готова была превратиться в настоящую, если Ева улыбнется в ответ, что она и сделала. — Заморозила? Такие холодные, и красные, — Ева поглаживает щёки, своими горячими пальцами. — Обветрила, у меня есть очки, но только на пол лица, забыла надеть балаклаву или шарф. — И как долго здесь так холодно? — Несколько месяцев. — Что? Какой ужас. — Привыкнуть можно. Пойду, подогрею суп, пока ты пробудилась.       Ева никогда не знала Вилланель с этой стороны. Расчётливый, умный, самовлюблённый, эгоистичный наёмный убийца, от взгляда которой холодела кровь, может принести суп в постель, поднять подушку, помочь сесть и кормить с ложки. Ева знала, что процесс в организме идет своим чередом, но будто сейчас Вилланель действительно поторапливала выздоровление. Куриный суп не был приготовлен ей, но она его достала и привезла. Быть может, ещё два года назад, Ева могла бы быть такой же полезной для Вилланель, но она сбежала, спряталась, и её невозможно было найти. Так ли нужна была она ей? В письмах Вилланель была циклична, от идеализации до обесценивания. Прожить здесь одной, пытаясь разобраться в отношениях в одностороннем порядке? Два года! Страдать, мучаться, и вот сейчас, накормить супом свою одержимость и прижаться к ней, свернувшись рядом. — Почему ты не написала мне, где ты. Раньше. Честно. Ответь. — Я не ждала тебя здесь. Тебя здесь быть не должно. А письма, Ева, мне здесь скучно, чем ещë я могу заниматься? Зачем ты ждала, что я напишу и буду ждать? — Порвать с тобой навсегда означало бы, что все эти годы я выбирала этот путь, терпела и шла по нему, а могла бы и не терпеть, понимаешь? Назвать это можно благородным страданием, ты всегда была чудовищем, а я чем-то светлым на твоём фоне. Это добавляло моей жизни смысла, словно, я была в борьбе, в ожидании, в действии. Это моя героическая история, оставаясь в аду, я всегда знала, что являюсь его хранителем. — Тебе все ещë нужно с этим покончить. — Это не так просто. — Ты там, где можно поставить точку. — Ты хочешь, чтобы я это сделала? — Да, покончи с этим, Ева.       Вилланель поднимается, и уходит. Слëзы приводят ко сну, пробуждение к боли, и так по кругу. Пока Ева не чувствует в себе силы подняться. Она истощена морально и физически, но спускается вниз. Вилланель сидит перед телевизором, её взгляд равнодушно смотрит на неё, и отворачивается. Ева находит свою одежду, не так много, торопится одеться как можно быстрее. — Не подходящее время, — слышит она от Вилланель.       Ева сдерживает рыдания, и со всхлипом открывает дверь. Ледяной воздух сжимает лëгкие, Ева чуть не задохнулась от порыва ветра. Впереди темнота, ноги тут же провалились в снег. Она упрямо зашагала вперëд, даже не думая о том, что никуда не дойдëт. Десять шагов, и она выдохлась, обернулась, и посмотрела на яркий свет маяка, что уходит вдаль, светит в непроглядную тьму над морем, вовсе не в её сторону. Дверь открылась, и свет из башни, казалось, обнимает силуэт Вилланель. Ева отвернулась, и продолжила свой путь, будто доказывая, что силы у неё есть, что как бы не было больно, если её не хотят, она не станет навязываться. Там, в постели, с температурой и в слезах, Ева прикинула, какой может быть реальность Вилланель, как она смотрит на жизнь и на них, и её пронзила истина о том, что Вилланель ничего не чувствует. Быть может поэтому, она легко ушла на дно, её не следовало спасать, она спряталась здесь, и тоже не просила, ни о чём, она переписывала сюжеты прочитанных книг, она прикладывала это на себя, еë письма были обо всëм и ни о чëм. Не о ней самой. Ева задохнулась в очередной раз, страх от надвигающейся шагов сзади, не позволял ей обернуться. Когда они её настигли, сильный толчок в спину повалил её в снег. Вилланель её развернула, схватила за одежду и подняла над снегом, будто она была тряпичной куклой. — Ты всë же решила умереть! Почему ты просто не можешь исчезнуть из моей жизни! Почему заставляешь спасать тебя! — Я не прошу. — Это очевидно! Ты замёрзнешь, никуда не дойдешь! — И пусть. — Я умру! А ты останешься. Это я хотела броситься со скалы, как только ты уберёшься отсюда! — Нет… — Да, меня давно не должно было быть здесь. — Я устала. Я так устала, Ви. Почему мы такие? Может, нам вместе прыгнуть? — Ты будешь жить, поняла? Поднимайся, ложись спать в тепле, и завтра возвращайся в Лондон, тебя заберут, я договорюсь. — Я не вернусь без тебя. — Как ты могла рассчитывать на подобное, когда ехала сюда? — Я держала лишь одну фразу в голове. — Какую? — Оставь меня, пожалуйста, себе. — Если ты вновь себе что-то отморозила, я тебя убью, — выдала Вилланель, и прижалась к губам согревающим, глубоким поцелуем.       Ева крепко обняла её, чтобы подняться, возвышающийся маяк перед ней, показался чем-то родным и вовсе не пугающим, она хочет жить здесь, прятаться вместе с Вилланель от всего мира. Вилланель идëт вперёд, держит за руку, они вместе отряхивают обувь, заходят. — В спальню, под одеяло, живо. — А ты? — Сделаю кофе. Какую шоколадку ты больше любишь? — Молочную, любую. — Всë, иди, грейся немедленно.       Ева поднимается по лестнице, но до последнего следит за Вилланель, что поставила чайник, не раздеваясь. — Ви, ты не уйдешь? — Куда?       Ева спустилась на пару ступенек вниз, пытаясь понять хоть что-то о том, какие у Вилланель планы. — К краю?       Вилланель отворачивается, и насыпает кофе, Ева доводит свою интуицию до предела и бросается вниз. Вилланель не успела ничего сделать, как Ева прижалась к её спине и стиснула со всей силы в объятиях. — Ты не уйдешь, я запрещаю тебе. — Не нужно драмы, Ева. — Ты поставила одну кружку! Ставь ещё одну, ну же! Я тебе приказываю! Слышишь меня?       Вилланель тянется за второй кружкой, две ложки кофе на полторы ложки сахара. Чайник закипел, Вилланель разлила кипяток по кружкам. Ева начала снимать с неё куртку, теперь в её руках она меньше, поворачивая лицом к себе, она всматривается в глаза. — Думаешь, я не чувствую тебя? Никакого самоубийства, тебя убью я, если доведешь меня еще раз. — Что ты предлагаешь делать? — Жить. Не знаю, что здесь с работой, нужен ли маяку второй смотритель, но я готова. Я останусь здесь, с тобой, и никогда об этом не пожалею. — Тебя не смущает тот факт, что я окончательно сошла с ума? — Ты еще никогда не была такой понимающей. Ты не сошла с ума, ты искала себя здесь, и нашла, а когда приехала я, всё сложилось как нужно. Только меня и не хватало. Подумай. Подумай сейчас хорошо. Разве ты страдаешь со мной? — Не верю, что ты можешь остаться. — А я докажу. Давай возьмем кофе и поднимемся наверх.       В спальне, Вилланель села на кровать, подложив все подушки под свою спину, Ева села на неë, обнимая и прижимаясь, положив голову на плечо. Они были сплетены, понемногу согревались, руки Вилланель были ласковыми, гладили по спине, укладывали все тревоги спать.

***

      Сколько им потребовалось времени, чтобы проснуться в один день совсем другими? Согласовать планы, дурачиться у зеркала в ванной. Вилланель нашла для Евы штаны и куртку, вязанную шапку с забавным помпоном, и тëплые перчатки. Усадив её на снегоход, Вилланель позволила обнимать себя за талию со всей силы, но очень скоро Ева поняла, насколько безопасно находиться на этом транспортном средстве, если за рулëм Вилланель. Они доехали до небольшого городка на склоне горы, живописного, и уютного. Каждый житель улыбался при встрече и желал отличного дня, а Вилланель была здесь вроде звезды, все знали, что именно она смотрит за маяком. Они выбрали ëлку на местном, небольшом рынке, и Вилланель показала Еве самый сказочный магазин, похожий на детский, но товары были для всех возрастов. Там они нашли коробку старых, ëлочных игрушек, в которую Ева сразу влюбилась. Поход за продуктами впервые был обдуманным, Ева заявила, что умеет готовить и будет это делать, поэтому, Вилланель уже не набирала кучу полуфабрикатов и сладкое. Как бы Ева не сопротивлялась, но Вилланель познакомила её с местным врачом, который провëл осмотр, и выписал пару рецептов для повышения иммунитета. Она чувствовала себя куда лучше, температура больше не поднималась, а кашель прошёл сам по себе. Возвращаясь к маяку, Ева смотрела из-за плеча Вилланель на эту высокую, заснеженную башню, с красными элементами, и на море. Это место настолько просторное, что они уместят здесь все свои чувства, она в этом уверена. Выгружаясь, Вилланель помогает ей спрыгнуть, но прямо в свои объятия, закружив, повалив в снег, и одарив самым важным, накопленным любовью за день, поцелуем. Сегодня утихла буря, всë было завалено снегом, и на этом циклону стоило остановиться. Солнце не грело, но светило, этого было достаточно, чтобы они задержались на улице, устанавливая ëлку и наряжая еë. В маяке не было места для подобного, но на улице было даже лучше. Ева не могла похвастаться тем, что делала это хоть раз в жизни вне дома. Вилланель рассказала небольшую историю из своих воспоминаний, о её раннем детстве и ещë живом дедушке, с которым они собственноручно спилили дерево в лесу и на санках привезли к дому, наряжая чем-то схожим. Вилланель помнила каждую игрушку, стеклянные сосульки с блёстками мишуры внутри, разноцветные игрушки-грибы, и звëзды. — Давай откроем шампанское сейчас? — Не в новогоднюю ночь? — Мы же молодцы, что нарядили еë. — И что мне делать, когда пузырьки ударят в твой мозг? — Ну, любить? — Это я могу, — расплываться в улыбке Ева, притягивая к себе Вилланель, чтобы стиснуть её в объятиях и насладиться чувством, что это теперь еë.