не тактильный.

Жалеть о том, что не справился с порывом чувств и эмоций Серёжа начал слишком поздно: ровно в ту секунду, когда дверь с глухим щелчком открылась, и из-за неё показалось озадаченное лицо Вани. – Серёж? – не сразу, но долго гадать, что случилось, не приходится. Пешков еле стоит на ногах, покачиваясь из стороны в сторону как парусник на ветру в лёгкий штиль, и улыбку из себя давит – вымученную такую, – а у Вани сердце сжимается: стряслось что-то, не просто же так Серёжа наклюкался в дрова. Ваня удивляется, когда друг достаточно твёрдым шагом вваливается в квартиру. Вваливается, потому что несмотря на твёрдость шага, он собирает плечами приоткрытую дверь и косяк, запинается на пороге и падает в объятия Бессмертных. –Бля, Ванюш, прости пожалуйста, – Серёжа тянет гласные и тяжело вздыхает, собираясь с силами чтобы победить гравитацию и отстраниться от тёплого тела. Домашний Ваня – это растянутая оверсайз футболка, пижамные штаны в синюю клетку, которые точно шли в комплекте с какой-то кофтой такой же расцветки на замочке, растрёпанные, торчащие в разные стороны светлые патлы и лицо. Такое заспанное, бледное, но с едва заметным румянцем на щеках. Или это след от подушки из-за долгого пребывания на ней в одном положении? – Ты такой красивый... – Пешков залипает откровенно: не стесняясь, впивается взглядом в острые черты лица и останавливает беглый взгляд на чужих обветренных губах, которые Ваня тут же неосознанно облизывает. И теперь точно становится понятно, что щёку он отлежал, потому что в следующую секунду после сказанной фразы, лицо его вспыхивает огнём, и Ваня теряется, подбирая голову в плечи как маленькая черепашка, почуявшая угрозу. Смущается, а внутри сам на себя зол, что почти по-девчачьи – от комплимента, брошенного пьяным другом. Но слова Серёжины Ваня игнорирует, переключая свое внимание на помощь другу в избавление от верхней одежды. Тому, казалось, было максимально комфортно и в ней, но Бессмертных решил, что отпускать его в таком состоянии чревато, мало ли что могло стрястись в дороге. Нет, Пешков никогда не затеял бы драку первым, а вот гопники с улицы – легко. На такси отправить – как нехуй делать, да только Ваня хороший друг. А Серёжа – влюблённый друг. Об этом Ваня не знает, но знает, что за полночь к нему не пришли бы в усмерть пьяным, если бы не нуждались в поддержке, поэтому он терпеливо помогает снять ботинки и провожает шатающееся тело в спальню, припарковав затем его на диване. – Ты один пил? Что за повод? – Бессмертных садится рядом, повернувшись корпусом, подгиная под себя одну ногу, и выглядит действительно заинтересованным. А Серёжа пиздец как хочет верить, что спрашивает у него это Ваня не потому, что просто беспокоится за друга, а потому, что ревнует. К виски, к возможной компании, с которой этот виски был распит или, быть может, к возможной девушке (?), но всё это бредни пьяных мыслей, поэтому он лишь горько усмехается, и выдаёт: – Один я... Вань, – алкоголь заиграл в организме по-новому: тепло помещения растопило последние остатки здравого смысла. Ваня видит приближающееся лицо и замирает, задерживает дыхание и боится пошевелить хоть мускулом, когда далее губ мягко касаются чужие, не предпринимая никаких попыток заставить отвечать. Серёжа оставляет на губах два лёгких поцелуя и прижимается лбом ко лбу, а ощущение, будто напротив каменное изваяние – настолько Бессмертных оцепенел; и пошевелился только тогда, когда Пешков отстранился, расфокуссированно заглядывая Ване в глаза. А у того сердце стучит – бешено-бешено, и в ушах неприятным звоном отдаётся, а грудная клетка почти физически болит от силы ударов. Руки трястись и потеть начинают сразу, и Ваня уверен, что, произнеси он сейчас хоть слово, голос обязательно будет предательски дрожать. То самое, наверное, чувствует, что загнанный в ловушку заяц. – Проспись, я тебе постелю щас, – прав был, голос правда дрожит, местами на какой-то полуписк даже срываясь. Скорости, с которой Бессмертных разбирает диван, позавидовал бы Соник Икс, потому что уже через пару минут спальное место для друга готово, и оставалось теперь его только уложить. Серёжа всё это время потухше стоял в углу, как провинившийся щенок, и благодарно кивнул, когда Ваня жестом указал ему, что тот может ложиться. – Ну всё, я это, в зале упаду, ты спи тут... Да, спокойной ночи, короче, – речь местами сбивчивая, и Ваня забирает со стола зарядник, спеша скрыться за дверью, слыша в спину перед этим тихое "прости, пожалуйста."

***

– А чё у вас с Ваней произошло? – Вадя интересуется искренне, потому что не заметил бы, как эти двое уже две недели избегают друг друга, только слепой, глухой и немой. – Всё нормально, с чего ты взял? – Серёжа вскидывает вопросительно брови, никак не выдавая мимикой, но сердце болезненно сжимается. – Брось, чувак, давай ты не будешь держать своего друга за конченого долбоеба. Думаешь, никто не замечает с каким усердием вы оба избегает какого-либо контакта друг с другом? – Серёжа на это цикает, а Вадя дожимает: – Давай, рассказывай. – Да блять. Я его поцеловал. Кажется, – Пешков прячет лицо в ладони и обречённо роняет голову на стол. – Пиздец, как это – кажется? – Напился и к нему в квартиру завалился, придурок. Я ничего почти не помню, но если воспоминание о поцелуе – это не то что мне приснилось, то теперь он наверняка меня видеть не захочет. Тупо стрёмно перед ним показываться, понимаешь? – Слушай, я вообще не удивлён в твоих чувствах, а о том, что ты Ване нравишься, ты знал? – Чё? – Серёжа только взял в руки бокал с чаем, и тут же со звоном поставил обратно, расплескав всё содержимое. – Я обещал держать это в секрете, но вы себя как две девственницы ведёте, – Козаков вздохнул, откидываясь на спинку стула. – Мы с ним как-то говорили по душам, он и выпали о своей симпатии, да только уверен он, что твои знаки внимания – не больше, чем стиль общения. – Я, мне... Ты прости, Вадь, мне идти надо, – Серёжа судорожно засобирался. – Само собой, поторопись, а то уведут твою принцессу, – друг хохотнул, обнимая Пешкова на прощание, и уверенно зашагал к компьютеру, чтобы торжественно сменить ник. "купидон192", блять. Ничего, конечно, менять он не будет, что он, долбоёб что-ли. Но о том, что подтолкнул Пешкова к правильным выводам, наконец, не забудет. И ему забыть не даст.

***

– Привет, – Ваня говорит неуверенно, когда открывает дверь и видит за ней раскрасневшегося на морозе Серёжу, и отступает на шаг, – Проходи. Серёжа проходит. Проходит, а ноги не слушаются – колени будто ватными стали, – сердце стучит бешено, и в глаза смотреть страшно, но он всё же находит в себе силы, поднимает взгляд и натыкается на чужой, заинтересованный. Взгляд он не отрывает и пока верхнюю одежду с себя скидывает – в этот раз без чужой помощи, и когда в комнату проходит, прожигая широкую спину взглядом, и когда на диван садится, напротив кресла, в котором устроился Ваня. Ване бы провалиться под землю от неловкости, но он тяжело выдыхает, разрывает зрительный контакт и говорит уже куда-то в пол: – Вадя звонил. Чё, всё знаешь, да? – Я не до конца в это поверил, – улыбке Серёжи позавидовал бы Чеширский кот, он просиял в ту секунду, когда Ваня заговорил, убеждаясь в моменте в правдивости Вадиных слов полностью, – Теперь до конца. Бессмертных сидел, как в воду опущенный, взгляда не поднимал и дышать громко боялся. Даже слюну скопившуюся сглотнуть. Такая тишина напряжённая в комнате висела – Ване казалось, пока Серёжа этой тишиной наслаждался, продолжая улыбаться и на парня смущённого смотреть. Улыбка спала, когда Пешков осознал, что это не смущение, а горечь какая-то, обида, что-ли? Плечи у Вани подрагивали, будто тот вот-вот заплачет. – Ванюш? – осторожно, словно пугливого котёнка приручает, начал Серёжа, протягивая и нежно касаясь чужой руки, наблюдая за реакцией.

Ваня ненавидел объятия.

Но тёплая рука так приятно собственные ледышки греет, и не хочется, чтобы отпускала. Ваня взгляд на руки на своих коленях переводит, и осторожно чужую большим пальцем цепляет, поднимаясь взглядом выше и сталкиваясь с такой нежностью карих глаз, что воздух застревает где-то в глотке, и сердце пропускает удар. А Серёжа приглашение понимает: второй рукой обе ладони перехватывает, и крепко сжимая, осторожно тянет на себя, что Ваню заставляет приподняться с кресла, к другу (?) подойти и ему на колени осторожно приземлиться. Он начал бы сопротивляться, если бы не утонул во взгляде, которым Серёжа его одаривал. – Я думал, ты рофлишь, – Ваня говорит тихо, но это не мешает Пешкову различить в голосе бурю эмоций, которые тот сейчас испытывает. – Я со всеми что-ли так рофлил, Вань? Серёжа руку на талию перемещает, а второй чужой подбородок цепляет и в глаза зелёные заглядывает, мягко улыбаясь. И Ваня первым сдаётся: подаётся вперёд и накрывает губы таким желанным поцелуем, руками зарываясь в кучерявую макушку и прогинаясь в пояснице, потому что ответ чувствует сразу. Серёжа инициативу махом перехватывает, целует по-хозяйски, а у Вани ощущение такое, что своими поцелуями Пешков хочет стереть все чужие поцелуи до него. "Знал бы он, что их не было" – хихикает своим мыслям и тяжело дышит, когда Серёжа поцелуй разрывает и смотрит снизу-вверх, губы соблазнительно облизывая, а затем к молочной шее припадает, не церемонясь и оставляя багровые засосы на ней и ключицах. – В тумбочке возьми сразу, – из-за запрокинутой головы голос совсем низкий и хриплый, и на секунду Серёжу от себя отстраняет, но тут же ойкает, потому что оказывается перевёрнутым на спину и придавлен сверху горячим телом. – И давно ты об этом мечтаешь, раз у тебя всё есть? – Пешков усмехается, а Ваня краской заливается и хочет отвернуться, но сделать ему этого не позволяют, придержав за подбородок и впиваясь в губы новым поцелуем.

***

Ваня нихуя не тактильный. Он не любил обниматься, дотрагиваться до кого-то, как в равной степени и не любил, когда кто-то дотрагивался до него. Но в ту ночь, когда пьяный Пешков завалился к нему домой и подарил первый в его жизни поцелуй – он долго стоял в ванной перед зеркалом, умывался холодной водой и пытался унять бешено колотящееся сердце. Губы нещадно жгло, щёки пылали алой краской. Тогда ему очень понравилось. Понравилось так же, как когда Серёжа касался его на стримах, лез обниматься, целоваться – в шутку, конечно, – но блять. Это перестало быть шуткой. И это тоже ему очень понравилось. Ваня не любил объятия. Ваня любил Серёжу.