не тактильный.

Серёжа был известен своими взглядами на жизнь, в большинстве, которые, не ограничивались рамками морали, но и не выходили сильно за грань чего-то объективно аморального. Он никогда не осуждал друзей за выбор второй половины; религиозные и политические темы обходил стороной, потому что сохранять нейтралитет – это избежать лишних дискуссий, которые в больше чем половине случаев выливаются не в серьёзный, но конфликт; всегда и во всём находил компромисс, уверенно заявляя о НОРМАЛЬНОСТИ поступков или мыслей тех или иных людей, но терзался неправильностью собственных мыслей уже почти год. Угораздило же ему влюбиться в собственного друга. Парни дружили давно, и Серёжа с первого дня подмечал Ванину уникальность. Он считал его невероятно красивым. Он любил слушать, потому что голос друга завораживал. Пешков любил в Ване его доброту и честность: тот был прямолинейный, но его такта хватало на то, чтобы не обидеть этой прямолинейностью человека. И Серёжа первое время искренне не придавал значения тому, что Ваня ему, откровенно, нравился. Нравился как друг – он считал, потому что, ну тот же Слава тоже считал Ваню красивым; Коля пожимал плечами и честно говорил, что когда они вместе, меньше всего врезать ему хочется именно Ваньку, когда тот говорит, потому что его голос приятный и его хочется слушать, поэтому Серёжа решил что Ваня – объективно, может нравиться парням, в хорошем смысле этого слова. И никак это дружеское "нравится" он по началу не опошлял. До первой позорной дрочки в туалете Ваниной квартиры. Ничего, собственно, беды-то не предвещало, но дело сделала принесённая Пешковым бутылка вина. Ваня долго отнекивался тогда, но согласился в итоге на один бокальчик за приятными разговорами с другом, с которым не виделись долгое время. Как итог: вино Бессмертных очень понравилось, и за бокалом последовал второй, и третий, и на четвёртом оба поняли – этого четвёртого больше нет, но изрядно уже поддатый и раскрасневшийся Ваня с певучим "давааай, друг мой, собирайся, мы пйдём и возьмём ещё!", забавным движением натянул Пешкову на глаза шапку, и геройски последовал в магазин, оставив заботы о запирании двери на друга. Вторую бутылку, как и самого Ваню, Серёжа благополучно тогда доставил обратно в квартиру. "Доставил" – громко сказано, потому что парень лишь поймал смешинку, всю обратную дорогу что-то тихонько напевая себе под нос и пританцовывая, то и дело пихая кудрявого в плечо, чтобы тот настроился на его волну и устроил синхронный танцы, поэтому скорее он просто присматривал за безопасным возвращением друга. Для полной кондиции Ване потребовался ещё лишь один бокал. Под "кондицией" подразумевается его раскрепощенность и любвиобилие, лившееся через край. Ваня ненавидел объятия. И в ту ночь он с удовольствием подставлялся под трепавшую его волосы руку, не шугался, когда Пешков приобнимал его, да и в целом, размяк по дивану лужей домашнего кота. Обрубились на корню все мысли Серёжи о безобидности происходящего, когда накидавшийся Ваня, не справившись с гравитацией, рухнул на сидящее рядом тело, утыкаясь холодным носом в шею, горячо в неё выдыхая и простонав что-то о том, как комфортно ему лежать. Такое бывает только в фильмах – думал Пешков, когда уже через минуту пьянющее тело на нём засопело, и натурально (не то что их поза) вырубился, продолжая что-то бубнить в шею, неосознанно тем самым мазнув пару раз губами по разгоряченной коже. Вся ситуация в совокупности привела к тому, что парень еле уложил друга в кровать и направился в ванну, чтобы решить возникшую в ходе всех действий проблему. Ну встал, подумаешь, бывает – как бы не хуй. "Встал, подумаешь" – это когда передёрнул по-быстрому на сисястых девок с видео, и пошёл спать. А когда для того, чтобы кончить, приходится думать о том, как изящное бледное тело выгибается совсем по-девчачьи, как Ваня громко стонет и всхлипывает вместо просьбы быть более жёстким, как кончает от грубых толчков, изливаясь себе на живот, сжимая Серёжу с протяжным "папочка" – вот это уже клиника. С той самой ночи Серёжа перестал убеждать себя в том, что всё, что он чувствует рядом с Ваней – это дружба. "Нет, бро, нихуя это не дружба" – усмехался в голове голос Коли.

Петля Пристрастия – Сатурн.

Серёжа набухивается в слюни. Не в те самые, когда ободок унитаза на утро остаётся отпечатком на ладонях как единственное ночное воспоминание, а в слюни, когда жопу тянет на приключения. У компании друзей в таких случаях вполне может произойти диалог, из разряда: "Пиздец, Миша, мы бухали в Питере, какого, спрашивается, хуя, мы делаем в Казахстане?!" Серёжа, конечно, не уехал в Казахстан. Он, шатаясь, шёл по ночным улицам города, бездумно петляя меж домов и допивая пиво, которое купил в каком-то магазине минут двадцать назад. Это совершенно не казалось ему плохой идеей, напротив: шлифануть пивком после бутылки дешёвого виски, которое он уделал в баре в одно рыло – это ведь именно то, что делают люди в целенаправленном желании "нажраться"? А Пешков, откровенно говоря, заебался. Он рассчитывал выпить столько алкоголя, сколько потребуется, чтобы мысли о Ване покинули его кучерявую головушку хотя-бы не надолго, и он смог свободно вдохнуть. Нет, Серёжа не слушал ванильные пиздострадания. ...хорошо, он сейчас не слушал пиздострадания. В наушниках на полную играла "Петля Пристрастия", а на "Сатурне" трек был поставлен на повтор. Из окон жилых домов несколько раз уже выглядывали недовольные жильцы с просьбами заткнуться, а более культурные с ходу требовали "завалить ебало", но Пешков только громче орал: – Быть под кайфом всё труднее, и труднее, И ТРУДНЕЙ! Ваня был его личным наркотиком, героином, крокодилом. Что угодно, потому что Серёжа разлагался стремительно, и под кайфом было находиться действительно всё труднее. Голова не думала о маршруте, а вот ноги, кажется, вели целенаправленно, иначе как объяснить, что через какое-то время бухущий Серёжа стоял у подъезда Ваниного дома? – Блять.