Болезненное

      День Нэнси начинался в пять тридцать утра. Она умывалась холодной водой, ежедневно обещала себе сменить зубную щётку этим же вечером, завтракала отварным яйцом с горьким чаем, гладила выцветшую униформу, убирала волосы в тоненький хвостик и сорок минут шла до работы, утопая то в грязи, то в лужах, то в снегу в зависимости от сезона. Автобусы ходили по жутко неудобному графику. В семь утра начиналась смена в детском хосписе. До четырёх вечера Нэнси выполняла свои обязанности: ставила уколы, ставила капельницы, брала кровь, переливала кровь, стерилизовала инструменты и повторяла это раз за разом.       Подробностей Нэнси не запоминала. Когда только начинала работать здесь — ничего не упускала. Через восемь лет перестала даже пытаться что-то сохранить в памяти. В этом забытом богом месте не бывало ничего, выбивающегося из привычной рутины: дети плачут, родители плачут, дети умирают, родители уезжают. Чужие крики сливались в белый шум, не отвлекающий от занятий. Ввести лекарство, прилепить пластырь с наркотическим обезболивающим, перевернуть на другой бок, чтобы не допустить пролежней.       В шестнадцать десять Нэнси скромно обедала в местной столовой, никогда не заказывая второе или салат. Потом она шла в морг, расположенный неподалёку, и мыла там полы ещё четыре часа. Зарплаты медсестры хосписа хватало только на квартплату и кредит, на еду приходилось зарабатывать в роли уборщицы. Вторая смена самой Нэнси нравилась даже больше: тут не было криков, только их эхо внутри её черепной коробки. Звуки утомляли. К девяти часам вечера Нэнси добиралась до дома. Она принимала быстрый душ, смывая с себя запах больницы хозяйственным мылом, ужинала кашей, как правило, недоваренной, принимала один препарат, не совсем легально взятый в хосписе, и ложилась спать в половине одиннадцатого.       Иногда её распорядок дня нарушало воскресенье — единственный выходной в неделю. Тогда Нэнси позволяла себе поспать на час подольше, радовала себя полноценной яичницей с куриной ветчиной из консервной банки и весь остаток дня занималась стиркой и уборкой. Никакой техники, кроме доисторического утюга, в доме не было, времени уходило много. По выходным она не обедала, а на ужин была традиционная каша, хрустящая на зубах.       Дни шли своим чередом, пока о существовании Нэнси не вспомнила её младшая сестра, Натали. Ей совсем не с кем было оставить шестилетнюю дочку на то время, пока Натали будет строить свою личную жизнь за одни выходные. У Нэнси не было причин сказать нет.       Энни приехала вечером в субботу и почти час ждала у запертой двери, пока тётя доберётся с работы. Мама её не провожала. А Нэнси только указала девочке на единственный свободный диван и ушла в душ. Дети не меняли её рутину, ни на работе, ни после. Не должны были. Ночь прошла сносно. Энни не выглядела счастливым ребёнком, но Нэнси к таким и привыкла.       В семь утра воскресенья она начала уборку, разбудив невыспавшуюся и недовольную Энни. Все слова девочки были для Нэнси даже не шумом — тишиной. Деревянные доски пола скрипели от того, насколько тщательно, стерильно, их намывали.       К двум часам дня Энни начала плакать от зубной боли. Кажется, Натали собиралась отвести дочь к стоматологу завтра. Никто не вслушивался в её слова. Плач начал раздражать Нэнси.Сейчас время для уборки, а не для детских соплей. На календаре воскресенье.       Когда Энни начала скулить от боли, медсестра сделала то, что делала всегда — дала привычное лекарство. То же, что принимала сама, лишь бы забыться мутными снами. Энн сопротивлялась, но куда ей против заслуженной медицинской сестры детского хосписа. Когда девочка странно затихла на диване, Нэнси ушла в ванную — стирать свою выцветшую униформу.