Болезненное

      Он трогал ладонями её искалеченное тело: мышцы рук, достающих до пола, вились уродливыми спиралями, многотонные ноги утопали в бетонном полу, и только невесомый живот стремился к потолку. Он обрезал пряди её тёмных волос и хранил около своего сердца, а её саму — в подвале.       Она звала его папой, хотя и не знала настоящего значения этого слова: таково было одно из его многочисленных желаний, её законов. Она оживала только тогда, когда он заходил в её комнату, а всё остальное время спала с открытыми глазами — тёмными кукольными пуговками. Он почему-то очень любил её зубы: открывал ей рот пошире и гладил указательным пальцем моляры, мешая сглатывать кислую слюну; самостоятельно чистил её резцы и клыки отбеливающей зубной пастой. Его тело во рту ощущалось инородно.       Он бережно целовал её в лоб и молил о любви. Она не чувствовала ничего, кроме подземной сырости, лёгкого голода и желания сходить в туалет. Её мозг запрятал отвращение и страх где-то далеко-далеко. Она умела только придавать взгляду осмысленности, дожидаться его прощальных слов и спать.       Раз за разом меня просят пересказать эту историю. Я раз за разом пытаюсь отвертеться. Каждый раз, когда слова всё-таки стекают с моего распухшего языка змеиным ядом, я чувствую себя лгуньей.       Что, если эти воспоминания неполноценны? Что, если они никогда не существовали в этой реальности? Что, если они — всего лишь неудачные мертворождëнные детишки моего мутно-розового воображения? Что если её никогда и не существовало?       Врачи, правда, утверждают, что она — это я сама. Конечно, я им не верю. Бред какой-то. За всем, происходящим в подвале, я наблюдала со стороны.