Юность Хольды

      Ворона, сидящая на суку старой яблони, с интересом присмотрелась к двум свисающим с дерева телам: они вроде бы уже не трепыхались, но ворона состорожничала и не стала подлетать ближе — во двор вышли двое.       — Брат, ну зачем во дворе-то было наказывать? Весь вид изгадили. Как будто барана резали, тьфу! — пухлый вастак в тёплом богатом халате с отвращением обозревал снег, залитый кровью, — и скажи мне, зачем ты их попортил? Мог бы продать, за эльфов хорошую цену дадут, а так сплошной убыток, — и он, вздохнув, удручённо поскрёб пухлую задницу.       — Дикие они, брат, — второй презрительно плюнул, скривив жестокое смуглое лицо с тонкими усиками, — разве ж они хорошее отношение понимают? Были б сговорчивее — давно бы на шёлковых подушках лежали да плов с изюмом кушали! Всего и делов-то — хозяина ублажать.       — Так есть ведь, Ульдор, способы и таких обламывать, что ж убивать-то? За что ты их так?       — Да тебя не было; слуги сказали, что ты торговую сделку поехал заключать в соседний город, а эти двое оказались искусными ювелирами. Не стал ждать тебя и продал их, как ювелиров. Чего рабов зря кормить? И им тоже: казалось бы — не бьют, в штаны не лезут, работай себе! Нет, тут же сбежали, иблисовы дети, как на ночь по рукам и ногам связывать перестали! Хозяин тут же ко мне с претензиями — рабы-де порченые, дикие! А я что сделаю? Велел вниз головой подвесить и кнутами ободрать. Вряд ли выживут. Только на воронье мясо и годятся! — Ульдор ещё раз сплюнул на окровавленный снег.       — А поймал-то ты их как?       — Да я б не поймал — за братьями вернулись. В охране опытные бойцы были — всех перерезали, Ниннак их раздери! И попались-то случайно, а то б все семеро ушли!       Братья постояли, глядя на бездыханные окровавленные тела. Толстяк довольно прижмурился:  — Ай, брат Ульдор, ты великий воин, раз смог пленить разом семерых эльфов, да и княжеских сыновей к тому же! Рад, что ты вернулся из похода здоровым и с такой отличной добычей!       Ульдор скривился, скрывая, что доволен лестью, но сказал, как есть:       — Случайность, брат Марид. Мне их степняки продали. Те приехали договор какой-то заключать. Доверились, не ждали предательства. А хан Гуюк-джамши, сам знаешь, хитрый степной лис. Кланялся, хвалил, на всё соглашался — а потом опоил, ограбил и продал. Большой молодец, ловко обманул заносчивых сидов! Выкуп с отца их, однако, требовать не стал — опасался. Предпочёл продать. Ищи его теперь в Великой Степи! А уж княжичей и подавно владыка не доищется. Через пустыни и степи сюда, в Аман, эльфов только рабами и привозят.       Марид сладко улыбнулся, поиграл перстнями на пухлых пальцах:       — Да, товар редкий, нежный…       Ульдор кивнул:  — Думал, сдохнут по дороге. С них же только оковы сними, напои-накорми, так подлости делать начинают. Вот и вёз издыхающими. Однако сейчас думаю, что зря старался — они и здесь сдохнут. Один вред от тварей!       Толстяк вздохнул:       — Постой, брат, не торопись. Ты хороший воин, но вспыльчив. Позволь мне помочь тебе, и ты останешься доволен и рабами, и выручкой за них, и восхвалишь меня в сердце своём! — речь Марида текла розовым сиропом.       — Поистине благодарен я Стоокому за то, что наделил он тебя хитроумием и ловкостью, подобными лисьему! Пойдём, я покажу тебе этот паршивый негодный товар! — и братья, довольные друг другом, зашли в дом.       Рваное пламя осветило подвал и пленников, связанных и прикованных к стенам за ошейники. Марид помялся:       — Темно тут, не разглядишь… а впрочем, светленький ничего. Я б сам у тебя его купил.       Ульдор, прекрасно знавший, что, когда дело доходит до оценки рабов, глаза у брата становятся зорче соколиных, быстро сказал:       — На светленького уже аукцион назначен, покупатели скоро подойдут.       — Нехорошо ты поступил, Ульдор, — Марид сокрушённо покачал головой, — мы не чужие люди, мог бы предложить мне раньше, чем другим, и сошлись бы в цене… Ах, нехорошо, брат!       Ульдор пристыжённо отвёл взгляд, но буркнул:       — Купи с аукциона, ты богат, а я простой воин и живу с добычи… К тому же он опасен, я боялся за тебя — этот дикий жеребец и убить может, пока объездишь. И не живут они в неволе, особенно в гаремах. Можешь потерять деньги, а стоит он немало.       — Да, это дорогой невольник… Я дам за него стадо в сто кобылиц, что скажешь?       Ульдор помялся:       — Торги уже назначены, уважаемые люди придут, что я скажу им? Подожди немного, купишь на аукционе.       Марид скривился:       — Там дороже выйдет. — И упрекнул: — жаден ты, брат, разве пристало такое воину? Потеряешь больше, чем наживёшь. Вот и эти, во дворе… Продал ты их без моей помощи, поторопился — и что? И ни денег, и ни пленников. Прикажи, кстати, снять: может, выживут и удастся что-то за них получить.       Ульдор метнул на брата злой взгляд, но неохотно буркнул стоящему рядом охраннику:       — Сходи, скажи Вахиду, чтобы сняли эту падаль и в сарае свалили.

***

      Турко никогда не думал много о своей внешности, не считал себя в чём-то отличным от братьев и от других эльфов.       Будучи третьим из братьев по старшинству, жениться он не торопился. Единственная эллет, нравившаяся ему, вышла замуж за другого — и он жил войной и охотой, не желая смотреть на женщин, вызывавших неприятные воспоминания. Тем более он не смотрел и на мужчин, и был поражён, когда понял, что его собираются сделать игрушкой для утоления похоти вастаков, к которым он относился хуже, чем к животным.       Когда вошедший в подвал, где его держали с братьями, смуглый усатый вастак протянул ему чашу, от которой несло маковым молочком, Турко грубо оттолкнул его. Вастак улетел к противоположной стене, чаша упала и содержимое разлилось по земляному полу.       Вастак, шипя ругательства, ушёл и вернулся с тремя воинами — и с новой чашей. Пока двое удерживали Турко, третий разжал ему зубы кинжалом и вастак, ругаясь уже на воинов, чтобы не попортили товар, влил маковый отвар в эльфа, и тот обмяк.       Вастак подождал минуту, посмотрел в зрачки пленника и кивнул воинам:       — Достаточно, снимайте ошейник, развязывайте и выводите.       Развязанный Турко дёрнулся, собираясь отнять оружие у ближайшего вастака и покрошить их всех, но сонное питьё делало реакции замедленными и лишало сил. Его скрутили и повели.       Он и впрямь до последнего ничего не понимал. Его вывели в богато отделанный зал — с низкими мозаичным потолками и полом, устланным роскошными коврами. Около десятка вастаков, один толще другого, уставились на него ощупывающими взглядами.       — Прикажи снять одежду с него, — сказал один из них его нынешнему хозяину.       Тот кивнул слуге, и с Турко сорвали всё, что на нём было, кроме нижних нательных штанов из тонкого шёлка.       — Хорош, — сказал другой. — Стройный, гибкий. Кожа нежная, как у девушки, не видевшей солнца, тц-тц-тц.       Окружающие дружно защёлкали языками, выражая восхищение. Хваливший его так непотребно вастак вытер жирные пальцы об халат и подошёл поближе.       — Сколько ты хочешь за него, Ульдор? — и протянул руку к серебристым волосам пленника.       Турко, наконец сообразивший, к чему идёт дело, рванулся и прошипел, что не даст ничего сделать с собой — двое воинов еле удержали его. Вастак отскочил и с досадой посмотрел:       — Волосы у него, как светлое серебро, и мягки, как шёрстка новорожденного жеребёнка — но нрав, как у дикого жеребца.       — Цепей у тебя, Фархад, разве нет? — хмыкнул Ульдор. — А что норовист — так тем приятнее будет подчинить и оседлать. К тому же — девственник, жемчужина несверлёная.       Фархад проглотил слюну, но пробурчал что-то вроде: «Конечно, несверлёная. Ты-то вряд ли рискнул бы…», но вслух предложил:       — Я возьму у тебя его за стадо овец и десять верблюдов.       Ульдор равнодушно отказался:       — Брат Марид уже предложил за него сотню кобылиц. Если кто-то не предложит больше, продам Мариду.       Фархад аж подавился:       — Сто кобылиц! А ведь остроухие в неволе плохо живут. Бывает, умирают своей волей — особенно, если покрыть такого. Но хорошо, я пойду на поводу у твоей неслыханной жадности — сто кобылиц и десять верблюдов!       Ульдор разгорячился:  — Мало! Он красивее любой девки и стоит дороже! Посмотрите, уважаемые, на эти косы до колена, на нежный упругий зад — подойдите, потрогайте, как хорош! Клянусь Стооким, он слаще халвы, и даже гурии рая не сравнятся с ним!       Турко снова гневно дёрнулся, почти стряхнув солдат с себя, и уважаемые не только не подошли, но и опасливо отодвинулись.       Ещё один вастак в сплошь расшитом золотом халате, до этого молчавший, укоризненно сказал:       — Ульдор, ты гневишь Стоокого, требуя столько за дикого раба, почти не знающего языка!       Ульдор парировал, цинично заметив:       — Ильфлан, язык ему не для разговоров понадобится, а всему, что нравится, ты его сам научишь. Плети и голод на любого раба действуют, как надо.       Ильфлан хохотнул и хмыкнул:       — Ну хорошо, даю сто пятьдесят кобылиц.       Ульдор, довольно прищурившись, поглядел на брата:       — Марид, что скажешь?       — Скажу, что ты жаден, брат, и нет у тебя совести, — отрезал тот, подходя к Турко ближе, как будто совершенно не боясь его бешеного нрава. — Но как красив!       И вкрадчиво добавил:       — Говорят, у таких обычно бывает беда с другим, — и он кивнул вниз, на его промежность. — Всё там хорошо?       Ульдор ухмыльнулся:       — А зачем тебе, чтобы там всё было хорошо? Неужто хочешь его сверху? Он же девка! — и позволил: — Но посмотри сам.       Турко обнажили и держали четверо; вастак осмотрел его придирчиво, и в то же время видно было, как он от одного этого получает удовольствие — не преминул даже ощупать мошонку и яички.       — Двести кобылиц и жеребец караковый, который тебе нравился — и я забираю его! Поистине, это очень хорошая цена! — он уже представлял, как сожмёт эту тонкую талию, как этот красавец будет стонать и молить о пощаде, когда он будет лишать его девственности; как приведёт раба к покорности и заставит выполнять самые низменные свои желания.       До покорности было далеко: Турко исхитрился вывернуться и грубо отпихнул его. Эльфа тут же схватили ещё несколько воинов, собираясь наказать за оскорбление.       — Тише, тише, не портите кожу, — Марид лениво махнул рукой и обернулся к Ульдору:       — Так что брат, по рукам?       Ульдор оглянулся: перебить цену, может, кто и хотел, но она была высока и вряд ли кто-то мог позволить себе большую.       — По рукам, брат. Этот раб твой теперь.       Марид плотоядно улыбнулся и кивнул охране:       — Тащите его в верхние покои, я буду следом.       Спустился Марид злой.       — Что, брат, неужто цепи и маковое молочко не помогли? — благодушный от удачной продажи Ульдор пил чай и махнул брату, приглашая разделить трапезу.       Тот сел, недовольно скривившись, но пиалу принял:       — Его привязали к кровати за руки и за ноги и влили ещё макового настоя, но он плохо действует, а давать больше я боюсь — не умер бы. В цепях он рвётся так, что разодрал до крови кожу на руках и ногах и вывихнул запястье. Ещё немного, и начнёт рвать себе мышцы. Вот, решил дать ему успокоиться. Может быть, настой подействует, — отпил, еле держа пиалу, руки тряслись. В сердцах махнул рукой, с горечью сказал: — Красивые редко бывают к тому же умны, о брат мой.       Тот сочувственно согласился:       — Да… Этот ещё варвар. Какие у него могут быть чувства!       Марид печально покивал — и вдруг глаза его, было потухшие, сузившиеся, утонувшие в пухлых веках, приоткрылись и заблестели:       — Ай, брат, ты молодец! Красавец мой, хоть и бесчувственный варвар, но к братьям-то чувства у него должны быть!

***

      Турко надеялся, что получил передышку, но его снова скрутили цепями и куда-то поволокли. В глазах всё плыло, но когда босые ноги обожгло холодом и ветер бросил горсть колючего снега в лицо, сознание немного прояснилось. Его вывели во двор, на обледеневшее крыльцо. Ненавистный толстяк стоял рядом, что-то говоря и указывая вниз.       Турко посмотрел, но видел только какие-то тёмные силуэты на красном. Толстяк продолжал настойчиво говорить и указывать. Эльф наконец смог сфокусировать взгляд. На толстой ветви старой яблони был подвешен вниз головой скованный пленник. Чёрная грива свешивалась почти до земли, и Турко узнал брата Морьо. Рядом с ним стоял бывший хозяин, смуглый вастак с усиками. Не торопился, поигрывал кнутом.       — Смотри, прекрасный, — толстяк, стоявший рядом, зашелестел, приблизившись, — ты хорошо видишь?       Турко презрительно дёрнул ухом и отшатнулся — дыхание вастака и его близость были омерзительны до трясучки. Узнав брата, он вдвойне ощутил свой позор: у эльфов не было принято оголяться даже перед ближайшими родственниками. С раннего детства он видел братьев и представал перед ними минимум в длинной, до пят, рубашке. Теперь же из одежды были только цепи, и вастак рядом постоянно шарил по телу сальным взглядом, пыхтя и причмокивая. Хотелось умереть, но неисполненная клятва давила, не давая уйти в мир иной. Хотя, если дальше так продолжится, то лучше умереть, каким бы ни было посмертие. Может быть, Великий Лес в ином мире смилостивится и примет душу, а нет, так пусть её лучше сожрут твари из бездны, чем давать так над собой изгаляться. Проклятый вастак всё говорил, и Турко прислушался:       — Прелестный, посмотри, вот твой брат. Он не так красив, как ты, его серебряную кожу не жаль, в отличие от твоей. Подумай, что лучше: чтобы его у тебя на глазах забили насмерть или принять мои ласки и стать послушным?       Морьо дёрнулся и крикнул:       — Не слушай его, я лучше умру, чем… — и осёкся, захрипев: стоящий рядом вастак ударил кнутом, целя в лицо, тут же ставшее кровавой маской.       Морьо, отхрипев, напрягся, хотел крикнуть что-то ещё, но вастак деловито достал нож и нагнулся над пленником. Раздался отчаянный крик, мучитель окровавленной рукой что-то отбросил. Морьо хрипел, пытался говорить, но уже не мог. Изо рта ручьём текла кровь, и он содрогался, то пытаясь глотать её, то сплёвывая. Волосы его уже все были в крови; и без того красный снег под деревом становился всё краснее. Вастак тем же ножом споро срезал с эльфа одежду. Когда Морьо попытался вцепиться в него, рукоятью ножа ударил его, и пленник начал плеваться не только кровью, но и осколками зубов.       — Смотри, прекрасный. Сначала язык, — Турко бешено рвался, но его удерживали. — Потом Ульдор срежет с него одежду и будет отрезать куски тела. Очень медленно. Сначала выколет глаза, потом отрежет нос, уши, губы… потом соски, потом кое-что ещё, — и бесстыдная рука прихватила в том месте, чтобы он понял, что брата собираются оскопить, — потом освежует, обдерёт кнутом и бросит подыхать. Он будет умирать долго, ему дали вещество, которое позволит быть в сознании до последнего. И настанет очередь следующего брата, их у тебя осталось трое. Что скажешь, красавец мой?       Турко, до крови прикусив губу, опустил глаза. Морьо снова глухо вскрикнул — было понятно, что хотел сдержаться и не смог.       — Отпусти брата, — с ненавистью процедил Турко, — я буду служить тебе, как ты хочешь.       — Разве так полагается рабу говорить с господином, прекрасный? Я не слышу тебя.       — Пощадите его, господин, я готов служить вам, — и Турко медленно опустился на колени.