Destroyer

      Я, хлюпая мокрыми кроссовками, поднимаюсь на второй этаж. Следом, отставая на две ступеньки, шел Шнай. Хотя я говорил, что хочу побыть один. Я был очень разозлен новым соседом. — Что за депрессняк тебя пробил, чувак — кричит он мне вслед. Я пнул урну, попавшуюся на пути, и вошел в кофейник. Час уже был поздний и никого, кроме парочки десятиклассников, тут не было. Взяв кем-то оставленную на стойке пепельницу, я сажусь за столик. Шнай устраивается напротив, чиркая кроссовком о паркет, чтобы избавиться от налипшей жвачки. — Не такой уж он и мерзкий, — констатирует Шнай, избавившись от жвачки. — Прошлая компания на него плохо влияла. — А, может, он на нее? — язвительно уточняю я. — Возможно. Но как бы там ни было, без них он гораздо лучше.       Я с этим был не совсем согласен. Конечно, за неделю жизни в одной комнате с Паулем не было ни одной драки и крупной ссоры. Но сказку он все равно подпортил. Он вел себя подозрительно спокойно и меня это раздражало. По правде, меня вообще раздражало все в нем. Как он сидит, лежит, говорит и молчит. А больше всего меня раздражало, что он нашел контакт со всеми моими соседями, а у парней как будто стерлась память. Как будто они не помнят, как он гонял меня, словно чумного. Пытаюсь объяснить это Шнаю, но он не понимает или делает вид, что не понимает. Конечно, он же не учился с нами в начальной школе. — Балованный ты, — вздохнул Шнай. — Уже взрослый парень, а носишься с детскими обидами. — Ты вообще видел его? — продолжаю я. — Без своих друзей он выглядит действительно по-другому. Я теперь понимаю, почему он носит огромную одежду и широкоплечие куртки. Сними их и получишь хилое, костлявое тело, торчащие ребра и тонкую шею.  — Ты точно как маленький, — закатывает глаза Шнай. — Люди имеют свойство меняться.       Я вздыхаю. То же самое уже успели мне сказать многие и по нескольку раз. Мама Забрина, приехав меня навестить на выходные, все приемное время уговаривала помириться с «этим мальчиком, который наверняка перерос все эти детские шалости». Я кивал ей и сказал, что попробую. Но это было сложно — перешагнуть через себя и забыть это все. Меня расстраивало нежелание друзей понять эти простые вещи. И посочувствовать. — У меня из-за него куча прыщей вылезло, — констатирую я. — Особенные какие-то. Это нервное.       Шнай сочувственно вздохнул. Он в прыщах разбирался, у него самого их было более, чем достаточно. Но ему слегка помогали спиртовые примочки и мази, а мне не помогало ничего и никогда, потому что от этого спасения не бывает. Шнай осмотрел мои прыщи и не заметил никаких перемен к худшему. — Попробуй пообщаться с ним, — советует он мне. — По-человечески. И со временем ты простишь его. — Есть вещи, за которые мало сказать просто прости — Но ты можешь попробовать сделать это просто для себя. И увидишь, что тебе станет легче — Но я даже не знаю о чем с ним разговаривать… — Можно как-нибудь устроить ночевку, — предлагает Шнай. — Поболтать, порассказывать какие-то страшилки, поиграть. Выпивку с едой я организую.       Я решил не спорить. Если он так хочет, то пусть будет. В конце концов, он в чем-то прав. С Паулем жить бок о бок еще целый год и не хочется портить свой выпуск своим недовольством. *** Идя в комнату, я продолжаю думать о словах Шная, которые кажутся мне знакомыми. И тут я вспоминаю — много лет назад Томас говорил это же. Или то-то похожее. Ты сможешь простить его. Не сейчас, а позже.