Destroyer

POV Шнай       Ночная тишина. Запах пыли и сырости. Работает только половина коридорного освещения. Вот что такое школа после отбоя. Я сидел возле библиотеки и читал надписи, торчащие из-за шкафа. Буквы были неразборчивые и блеклые. Но кое-что можно было разобрать. «Что-то здесь запахло падалью!..» и подпись «Томас». Я не знал ни одного ученика с таким именем и решил, что его уже давно тут нет. Было еще много стихов, посвященных тем или иным людям. Большинство из которых тоже я не знал. Я закончил разбирать пятое стихотворение, когда появился Пауль. Он был в пижаме и очень заспанный. Смотря на меня с подозрением он спросил, знаю ли я который час. Я не знал. Часов у меня с собой не было. — Почти полночь, — буркнул он. — Уже скоро погасят весь свет. Останется только аварийный. И черта с два ты в этой темноте найдешь дорогу до спальни. Он вынул из кармана фонарик и протянул его мне. — Я читаю надписи, — принимая фонарик, объяснил я. — Очень необычные и старые. Только не могу понять, кто их сочинил. Кто бы это мог быть, как ты думаешь? Пауль мельком взглянул на стену. — Этим стихам очень много лет, — сказал он равнодушно. — Их писали старшие, когда я еще под стол пешком ходил. Видишь, почернело уже все. — Ах вот оно что! — догадался я, немного разочарованный таким простым объяснением. — То-то я думаю, ни одного знакомого имени. Пауль хмыкнул, достал из кармана пачку «Бонда» и закурил. — Вообще-то я стараюсь не курить, — не к месту сказал он. — Только когда совсем хреново. Как сегодня. Курил он молча и очень основательно, поэтому мне не хотелось отвлекать его от этого дела. Когда появилась нужда в пепельнице, Пауль так же сосредоточенно пошарил в шкафу и извлек оттуда пустую банку от фасоли. Мне показалось, что, несмотря на предстоящее выключение света, он не торопится уходить. Он, как будто, был не прочь побеседовать. Я решился рискнуть и спросить кое о чем, что мучило меня всегда, а особенно после нашего прошлого разговора наедине. — Пауль, — неуверенно сказал я, — о таком немного неудобно спрашивать, но отчего Рих так тебя не любит? Пауль закашлялся, подавившись дымом. — Извини, — быстро сказал я. — Наверное, меня это не касается. Просто мне показалось… — Тебе не показалось, — перебил он. — И ты слабенько обозначил. Он даже ненавидит меня. Но в принципе это тебя не касается, согласен. — Извини, — опять пробормотал я. — Конечно, не касается. Пауль с силой смял окурок в пепельнице. — Когда он только поступил сюда, ему от меня доставалось. Уже много лет прошло, но он не забыл. Злопамятный. Это сейчас он крутой, а тогда был пуганный. А я его запугивал еще больше, бил, вещи его прятал. Я этого не хотел, но это чувство было сильнее меня. Я пытался извиняться, но ничего из этого не выходило. Может, я и был садистом. Но пока он не появился, все было нормально. А потом пошло наперекосяк. Он настроил против меня всех своих друзей, которых он приворожил своими улыбочками. С тех пор мы с ним друг друга не перевариваем. Глупо, конечно. Только к тем обидам еще много чего прибавилось и все время прибавляется. Вот как сейчас. Он ведет себя, как будто я преступник. А он у нас самый правильный, все остальные рядом не стояли. — Он обаятельный, — осторожно высказался я. — Видел бы ты его в девять лет, — фыркнул Черный. —Сейчас он уже не тот. Сварливый стал. Но кое-что осталось. Мне было неприятно слушать то, что говорил Пауль, но, с другой стороны, я сам напросился. И, может быть, кое в чем он был прав. Рихард был слишком суров. — Я до сих пор переживаю, — сказал вдруг Пауль, видимо, решив высказать все, что у него наболело. — Я где-то год назад пытался покончить с собой. Вспомнил один случай и совесть замучала. Я муштровал его, как солдата на плацу. Лет в двенадцать он потянул ногу. Совершенно случайно, на уроке физкультуры. Хромал какое-то время. И один раз я толкнул его и уронил, а потом шел сзади и наступал на ноги. Он так и ползал, визжа от злости. Встать он не мог никак из-за больной ноги. Плакал и полз. А я шел сзади и наступал на него. Я даже зажмурился, представив то, о чем он говорил. — Перестань, Пауль, — попросил я. — Как-то это уже слишком! — Конечно, — согласился он. Я промолчал. Я пытался смириться с образом маленького садиста Пауля, топчущего чьи-то ноги. Даже представить такое было сложно. Так же сложно, как представить уже взрослого Пауля, собирающегося свести счеты с жизнью из-за проснувшийся совести. И переварить это противоречие я был просто не в состоянии. — Извини, друг, — сказал я наконец. —Только нужно время, чтобы привыкнуть к такой информации. Кто-нибудь еще знает? — Про ноги знают все, — ответил Пауль. — А про самоубийство никто. Ты первый. Но я не для того тебе все это рассказал, чтоб ты жалел его или меня. Просто хочу, чтобы ты знал. Понимаешь? — Да. — Пошли, — сказал он мне. Мы не успели добраться до спальни, когда свет погас. Даже предупрежденный, я вздрогнул. Пауль был прав: окажись я один в этой темноте, то даже от библиотеки не смог бы отойти. Хорошо, что был фонарик. Я шел под впечатлением от нашего разговора и дорогу, должно быть, освещал не очень хорошо, потому что Пауль в какой-то момент остановился и велел мне светить прямо, а не болтать фонариком во все стороны. Извинившись, я поднял фонарик выше. В комнате уже все спали. Пауль сел на мою кровать и расставил на подносе чашки, термос с чаем и печенье. Передав мне чашку, он тихо включил магнитофон. И хорошо сделал. Без музыки наше чаепитие стало бы совсем унылым. Оно и с музыкой получилось довольно грустным.