Destroyer

      Весь следующий вечер я наблюдаю за Паулем. Он вел себя как обычно спокойно и тихо. Помогал Олли настраивать гитару, а потом с Флаке делал уроки и бутерброды. — Я подозреваю, — хитро говорит Шнай, хватая один из приготовленных бутербродов, — Что у нас сегодня будет ночевка. — Очень может быть, — отзывается Тилль. — Даже весьма похоже на то, — он толкает коленом Олли: — Эй! А ты как думаешь? — Да, — соглашается Оливер, — вполне возможно. В этом году это уже шестая. Я закатываю глаза. Мне вполне хватило недавних приключений с Тиллем и Паулем. И найти после них общий язык с Паулем так и не получилось. Пауль устало смотрит на нас, не понимая о чем мы говорим и, подозревая, что мы несем полную чушь, только чтобы он почувствовал себя дураком. *** После отбоя мы все сваливаемся на пол. Горят две настенные лампы из шести. Шнай пристраивается рядышком со мной, а Тилль и Олли мечутся, раскладывая вокруг чашки, тарелки и пепельницы. — Не думал, что у вас столько запасов, — Сказал Пауль, разглядывая наши припасы с уважением. Тилль гордо расправляет плечи, давая понять, что это его заслуга. Мы начинаем пить чай. Шнай самозабвенно ковыряет в носу, как ему кажется, незаметно для окружающих. Пауль, Тилль и Олли спорят об искусстве, Флаке бродит между нами, подливая чай, магнитофон еле слышно шипит, в общем, мы очень приятно, по-домашнему, проводим время. Не совсем так, как провели бы его друг с другом без Пауля, но, кажется, это беспокоит только меня. У Пауля из-под одеяла виднеются босые ступни. Длинные и тонкие, словно у кролика, расцарапанные и какие-то ужасно суставчатые. Когда он говорит, пальцы сами по себе начинают двигаться. Примерно так же и с ушами. Они у него забавно поднимаются вместе с кольцами, которых по три в каждом ухе. Эти кольца мне кажутся знакомыми, и я очень хочу спросить, откуда у него они, но не решаюсь. Вдруг Тилль дергает Пауля за подол рубашки: — Эй, Павлик, а как там дела в соседней комнате, не знаешь? В комнате повисает тишина. Пауль смотрит пол, а все остальные на Пауля. Обстановка резко перестает быть домашней. —Нет, — выдержав паузу, отвечает Пауль. — У нас с Рольфои и Максом еще давно стали расходится интересы, но когда мамаша Макса стала попечителем, он совсем с катушек слетел. Она меня выгнать хотела. — Ух, — говорит Флаке. — На нее это похоже. А я про себя думаю, про какие такие интересы говорит Пауль. Неужели ему наскучило мне докучать. — У вас гораздо лучше. Везде есть свои белые вороны. У нас с ними было так же. Грызутся друг со всеми, пока не сконцентрируют все внимание на ком-то одном. Тогда этому кому-то становится худо. И этой вороной стал я. Теперь, как я полагаю, это место заняли Вилли и Вульфи. Я не сдерживаю себя и начинаю смеяться. Немного истерично, словно больной. Все тут же переводят взгляд на меня. -Не тебе говорить про белых ворон, — поясняю я. Пауль явно ожидал такой реакции. — Я понимаю, — кивает он. — Только это не совсем то. Я сам хотел быть белой вороной среди них. Там были свои порядки. Лишь недавно я понял, как по-настоящему травят «других», непохожих. И понял, что все, что было в детстве — это игры, на самом-то деле. Когда увидишь настоящую травлю, ее уже не спутаешь ни с чем. Слишком это жутко. — Здорово, — говорю я, — Я рад, что ты, наконец, такое увидел. Я лично это переживал с первого дня обучения здесь и почти до старшей школы. С твоей помощью и при твоем непосредственном участии. — Эй! — Флаке умоляюще вскидывает ладони: — Рих, не надо… — Нет, стой, — я уже разозлился, и мне трудно остановиться, — он говорит, что не видел ничего такого до того, как поссорился с Рольфом и Максом. Мне интересно, что же он видел, когда они гоняли меня по школе всем скопом! Пауль мнет одеяло и не глядит на меня. Я постепенно остываю и уже начинаю жалеть, что сорвался. Можно сказать, впервые в жизни мы с ним общались по-человечески. Пытались общаться. — Если это для тебя до сих пор так важно, я скажу, что я видел тогда. Только учти, тебе это не понравится. Но лучше так. Мне хотелось бы, чтобы ты понял. Дело было не в тебе. Абсолютно. Дело было в учителях. И старших. В детстве я этого не осознавал, но сейчас понял, что тогда со мной творилось. Короче… попробуй сделать то же самое. Представь всех нас, школу, меня и себя, всех нас, только мелких. Представь, что ты еще совсем сопляк, а вокруг куча взрослых, которым вечно не до тебя. И каждый из кожи вон лезет, чтобы перед ними выделиться, показать себя, чтобы учитель сказал что-то именно тебе, старшеклассник именно тебя о чем-то попросил. Но только это никому вслух не скажешь, потому что это стыдно, когда ты парень, тебе уже почти десять лет и так далее. Никогда ни у кого, особенно у старшеклассников, не было любимчиков. Пока не появился ты. Да, не хихикай, это сейчас звучит смешно, а поставь себя на наше место! — Извини, Пауль, — я с трудом сдерживаю смех, — пойми меня правильно, но я не был любимчиком. Ко мне все относились так же. Пауль впервые на моей памяти покраснел — его бледно-мраморная кожа налилась румянцем. Ему неприятно это говорить. — Когда ты перешел к нам в третьем классе. Весь класс собрали перед этим во дворе, в сторонке. Рассказал о тебе, велел тебя не трогать и помогать во всем. Возможно, потому что боялись твоего отца, он же не последним человеком был. — Что-о-о?! — меня подбрасывает на полу, словно оно наэлектризовано. — Неправда! Не было этого! Не могло быть! Флаке сочувственно смотрит на меня: — Все так и было, как сказал Пауль. Правда. Я тоже там был, когда это сказали. — Ты никогда не говорил мне об этом! Я опускаю голову в колени, стараясь выглядеть спокойным. — А зачем? — шепчу я, не разжимая губ. — Какое это имеет значение? — Ты был первым новичком, которому нам было велено помогать, — не успокаивается Пауль. — Мы и так помогали друг другу, чем могли, кто больше, кто меньше. Но ты был первым, с кем нам сказали, что мы «должны» это делать. А потом и старшеклассники. Они никому не позволяли заходить в кафетерий или к ним в спальню. Не называли свои песни. И уж тем более не отдавали оружие. Я вел себя по-скотски, не спорю, но ты всех тогда приворожил своими улыбочками. И я не понимал, что же в тебе такого особенного. Но ты был смелый, старшие тебя за это уважали, а я с этого злился. Потом это вошло в привычку. Лишь спустя годы я понял, что это глупо. Я не нахожусь с ответом. Мне нужно время, чтобы посмотреть на него издалека, понять, пожалеть и простить. Поэтому я стираю мысленно его портрет в осколках детских воспоминаний, давая ему возможность проявиться заново. Я понимаю, что здесь и сейчас времени на это не хватит, что это слишком долгая работа, которую не проделать за несколько минут. — И еще, — продолжает Пауль. — Если тебе интересно, то я поссорился с Максом из-за тебя. Он возомнил себя главным и решил снова открыть охоту на тебя. Я сказал, что в этом участвовать не буду. Это если тебе интересно, почему я стал белой вороной. А сейчас я бы хотел закончить войну и жить мирно с тобой. — Ты прав. Пора заканчивать с этим. Я отошел на свои несколько шагов и посмотрел оттуда. Спасибо, Пауль. Это действительно полезно, хотя и несколько болезненно. Дальше мы сидим молча. Пауль — мрачнее грозового облака, скрестив на груди тощие руки, Флаке — взъерошенный и несчастный, Олли и Тилль насупившиеся смотрят в пол, а Шнай растерян. Про себя мне думать не хочется, ни как я выгляжу, ни на что похож. Через минут пять Пауль достает гитару и предлагает разрядить обстановку. Это было верное решение — громоотвод нам сейчас не помешает. Пауль играет несколько песен, потом передает гитару Олли. — Сейчас только медиатор достану, — Олли начинает рыться в тумбочке. Он достал самый старый медиатор, валяющийся у него еще со времен начальной школы. И тут я замечаю, что глаза Пауля округлились. — Ты хранишь его до сих пор? — вскрикивает он и, кажется, тут же жалеет о сказанном. — Что-что? — спрашивает Тилль. — Это подарок от невидимого гостя. Точнее мы не знали от кого он и решили, что это призрак. Пауль утыкается в пол и снова краснеет. — Когда я узнал, что старшие дали вам название песни, то чуть не умер от зависти — совершенно невпопад говорит он. — И решил укрась у них эту пластинку. Держал ее у себя, сам не понимая зачем. А потом решил отдать вам, потому что у вас был проигрыватель, а ты с ума сходил по этим Kiss. А дверь вы держали запертой. И вообще я всегда хотел побывать у вас в комнате, она у вас была самая классная. Так говорили. У вас были плакаты Металлики на стене и еще бодибилдеры и игрушки. Я представлял себе эту вашу стену так часто, что в какой-то момент стало очень важно увидеть ее на самом деле. Тогда я влез в вашу спальню через окно… — Но там решетки и нет карниза, — шепчу, не сводя с него глаз, пытаясь подловить его на лжи. Он глядит на меня мельком и усмехается. — Тогда решеток еще не было. А вдоль стены тянулся выступ. Я еле прошел по нему и вцепился в вашу оконную раму. Проторчал там целую вечность, не мог пошевелиться. Боялся, что вы меня застукаете или кто-то другой. — Ага, — содрогается Тилль, — И что дальше? — Не мешай! — я подползаю ближе, подозревая, что вот-вот услышу что-то ужасно интересное. Что-то важное. — Ну, ну! — подбадриваю я Пауля. — И чего было дальше? Ты влез и… — И очутилась в вашей спальне, — Пауль, смущенно улыбаясь, вертя кольцо на пальце. — Сначала просто радовался, что стою на земле и что комната пуста. Потом рассматривал плакаты. У вас была самая лучшая комната. Черт возьми, она была шикарна, и я мечтал в ней жить. У меня было мало времени, я знал, что вы вот-вот вернетесь, поэтому я бросил пластинку на ближайшую кровать и смылся. — А через два дня, — заканчивает Олли, — ты вернулся и забрал наше письмо. И подарил этот медиатор. — Господи! — стонет Флаке. — Так ты и был невидимым гостем? А мы-то мучились, капканы расставляли… — Вот это вот, — сообщает Тилль своим ногам, — это и есть шок. Когда вдруг узнаешь тайну детства. Меньше, чем за год до выпуска. От такого запросто можно сойти с ума. Понимаешь, Шнай, мы все время находили… — Я все понял, — перебивает Шнай. — Не надо объяснять. Но ему не понять. Его тогда еще не было с нами. — Подожди, — резко торможу его я. — А капканы и ловушки? Как ты узнавал о них? — Вы трещали о них на каждом углу, — смеется Пауль. — О призраке и том, как собираетесь его поймать. Естественно я все подслушал. Я воровал у Макса отмычки и открывал вашу дверь, которую вы стали держать запертой. — А мы думали, что призрак сквозь стены проходит, — разочарованно ахает Флаке. Все резко начинают что-то искать. Флаке хлопает себя по карманам и достает монетку, Тилль тоже где-то роется и находит ракушку. Я вдруг вспоминаю и снимаю с уха серьгу, почти идентичную с серьгой Пауля. Наши руки встречаются над расстеленным одеялом. Флаке еще находит бронзовый наперсток. У Тилля — подвеска. Я держу серьгу. — Пиратская серьга для морехода, бороздящего неизвестность, — цитирую я. — Только записка, конечно, давно потерялась. Пауль кусает губу: — Вы их храните! До сих пор! — Это же подарки призрака, — смеется Олли. — Ценность с потустороннего мира. Если я не ошибаюсь, что-то даже перешло Шнаю. Колокольчик и бусы. Шнай достает блеклый колокольчик и смотрит на него новым взглядом. — Да, кстати, — припоминает Тилль. — Больше всего подарков получал Рих. Никто не знал почему. Еще его рисунки и стихи. Тилль смотрит на Пауля, ожидая объяснений. Пауль снова вспыхивает, бросив на Тилля взгляд, полный упрека, но объясняет: — Я и обижал его больше всех. И я дарил самое ценное в знак прощения. Не мог подойти и извиниться в лицо, меня бы не поняли. Конечно, это глупо, ведь никто не знал, что это подарки от меня. Мне нравилось делать вам их, а тебе, Рих, больше всего. Мне нравилось рисовать твой профиль, но если бы мои бывшие друзья увидели это, то засмеяли. Они вообще ничего не понимали. Все начинают смеяться. Одному мне не смешно. В моем сознании до сих пор не стыкуются образ Пауля, которого я знал всю жизнь, и его слова, произнесенные им сейчас. Он всегда был для меня крепким, агрессивным парнем, не нуждающимся ни в чьем внимании, не способным на муки ревности, человек, не вызывающий сострадания. А сейчас напротив меня был нежный парень, полный раскаянья. Я представляю его маленьким, с этими комплексами и недолюбленностью старших. Меня любили, в отличие от него. И мне становится его жаль. Пауль становится все более красным под моим взглядом. Ему сейчас еще тяжелее, чем мне. Жить под маской крутого парня, чтобы не быть засмеянным своими же друзьями и казаться взрослым. Признаться во всем этом тяжело. — Пауль, — хлопаю я его по плечу. — Прости меня — За что? — непонимающе шепчет он. — Просто прости. Я ошибался в тебе. — И я в тебе. Мы смотрим друг на друга, и мир вокруг, как будто, перестает существовать. Есть только я и он — призрак нашей комнаты. Призрак, рисковавший жизнью и репутацией, чтобы удивить нас. Он отдавал нам все самое ценное. Он держал это в секрете от своих друзей. Он знал, что они не поймут. Он делал это вопреки им. И во имя нас. Я смотрю на него, а мир вокруг рушится, рассыпаясь на миллионы осколков наших детских воспоминаний. Он подарил нам тайну, нашу собственную игру. Не сосчитать, сколько раз мы обсуждали его подарки, пытаясь угадать, кто он, сколько устраивали ловушек, в которые он ни разу не попался. Что окончательно убедило всех в его нечеловеческом происхождении. — Хватит, — отворачиваясь, мнется Пауль, обращаясь ко мне. — Ты так смотришь, что я сейчас расплачусь. Я тоже был готов расплакаться. От такой одновременно простой, и в то же время трогательной развязки тайны нашего детства. — Надо же, — говорю я. — Как все бывает. Ты подарил нам гораздо больше, чем просто подарки. Ты подарил нам детство. И это пересиливает то, что ты гонял меня по всей школе. Пауль улыбается. Еле заметно, одним уголком рта. — Значит, это можно считать примирением. — Конечно, — зевая, голосит Шнай, — а теперь на этой радостной ноте предлагаю пойти спать. Остальные умопомрачительные истории оставим на следующий раз. *** Я лежу и думаю о том, как быстро можно простить человека. Нам обоим стало легче. В этом, наверное, и есть суть прощения. Сегодняшний разговор помог мне понять многое. Нет абсолютно плохих и абсолютно хороших людей. В каждом есть темная и светлая сторона. Главное то, какую выберешь ты. Я знал всех темную сторону Пауля, которую он демонстрировал миру, но сейчас открылась новая сторона — маленький мальчик, пишущий прекрасные стихи и картины и отдававшие их нам. Мальчик, скрывающий свой страх и настоящие чувства, боящийся показаться слабым перед старшими. Эта никому неизвестная светлая сторона. И, черт возьми, до чего она интересная.