Destroyer

      Незаметным дуновением ветра я прохожу по темному коридору. До отбоя полчаса, но я только приехал. Мать забирала меня на три дня, чтобы отпраздновать день рождения отца. Именинника уже давно нет, а традиция осталась. Останавливаюсь у своей спальни. В ней, как и всегда, было шумно. Даже через стену ухо улавливало еле слышное гудение и копошения, словно там обитал целый пчелиный рой. Я вошел, и голоса смолкли. Парни отложили банки газировки, попадали с подоконника и кроватей и улыбнулись мне. Они молчали, но я слышал шепот их мыслей, не выключавшийся никогда, — их было слишком много. Они ждали меня. Пауль резко слез с кровати, проковылял к столу и, пробормотав «Привет», сел. Я отделался лишь легким кивком головы. Он один не был рад моему возвращению. По крайней мере, мне так показалось. Шнай за руку тащит меня за стол. Почти сразу же передо мной появилась чашка с кофе. Я попытался собраться с мыслями: — Пока меня не было… — Мы все очень скучали, — хором сообщили Олли и Тилль. — Школа без тебя не та. Я это всем твержу, постоянно! Спроси, спроси их…- верещит Шнай. — Счастлив слышать, — сказал я. — Что еще нового? Они рассказали мне все, все самое важное и не очень. В какой-то момент я даже испугался, что они не остановятся, и мы просидим так всю ночь. Мне быстро накрывает от прилившего чувства нежности к своим друзьям. Я понял, что соскучился. По всем. Кроме одного. Пауль все это время смотрел на меня исподлобья, будто считывал. Его огромные голубые глаза были грустные, усталые, тревожные, даже немного скорбные, но все равно по прежнему крапчато-голубые. Слишком голубые. — Самая крупная новость: с нами больше нет Фрица, — Сообщает Тилль. - Получил серьезную рану и его забрала мать. С концами. Можно сказать, что он сделал социальный суицид. Я называю так. — А остальные? — Остальные могут со мной не согласиться. Я поразмыслил над сказанным. — Так как это случилось? Это была не попытка самоубийства? Тилль задумчиво покачал головой: — Вопрос терминологии. Когда кто-то долго самозабвенно затачивает себе осиновый кол и дает его в руки своему врагу, а потом с воодушевлением и разбегом сам на него бежит, то я называю это самоубийством. — Ладно, — вздохнул я. — Дальше? — Песня! — вдруг радостно воскликнул Олли. — Пауль написал! Мы только вчера закончили ее разучивать. Хочешь послушать? А еще есть стих про кровавый выпуск. Вчера закончили разучивать? Песню? — удивляюсь про себя я. Пауль видимо неплохо успел влиться ко всем в доверие. — Не стоит, — сужаю брови я. — Обойдемся без песен. Уже поздно. Шнай разочарованно вздохнул. Пауль все это время смотрит вниз и начинает выводит на столе невидимые круги. На секунду лицо его вдруг исказилось, он схватился за грудную клетку, словно его пронзила фантомная боль. — Значит, больше ничего нового? — Спросил я, наблюдая за Паулем. Пауль смотрел равнодушно и бессмысленно. Он ушел в свою боль и закрылся в ней, давая понять, что разговор закончен. Флаке заботливо опускается к его уху и неслышно что-то спрашивает, а Пауль в ответ мотает головой. — Дальше в основном мелочи. Не соображу, какая из них может тебя заинтересовать. — Констатирует Флаке, отстранившись от Пауля. — А теперь предлагаю лечь спать. Парни кивают и расходятся по кроватям, а я иду в душ. Стоя под холодной струей, я продолжаю думать о Пауле. Никто на свете не смог бы сказать с уверенностью, притворяется он или ему на самом деле плохо. Но это случилось, когда речь зашла о кровавом выпуске. Совпадение? Я знал, что у него ничего не происходило случайно. А вытерпеть боль он был способен не моргнув глазом. Надо было все же послушать его песню. Теперь не узнать, была она на самом деле или ее выдумал Олли. Фриц с колотой раной. Это мне ничего не говорило. Фрица я знал плохо, хоть он и учился с нами в классе. А еще был совсем незаметной тенью в комнате Макса. Вполне вероятно, что тот и довел его. Кровавый выпуск. Это мне тоже почти ничего не говорило. Я знал о тех событиях лишь некоторые слухи и байки. И мне вдруг стало интересно узнать об этом больше. Должны были где-то остаться записи с информацией. Наверняка где-нибудь хранились папки с описанием всех прошлых выпусков. Было бы неплохо их найти. Я понял, что все равно не усну. Почему бы не сходить в библиотеку и не попытаться отыскать заветные записи? Идея показалась мне стоящей. Я убедился, что все мои соседи уже похрапывают, накинул толстовку, проверил в фонарике батарейки и незаметной тенью вышел в ночь. *** Ветхий пол привел меня в библиотеку. В своей дальней части в ящиках она была завалена старыми бумагами, документами, отчетами и характеристиками. Я стал перебирать каждый ящик. В какой-то момент, оторвавшись от работы, я обнаружил сидящий между стеллажей силуэт. Он то ли дремал, то ли следил за мной. — Мне интересно, что ты так упорно разыскиваешь? — спрашивает он, и я узнаю голос Пауля. — Тебя это не касается. — Возможно, я мог бы помочь тебе. Меня передергивает. Как он любит драматичные сцены. Мне видимо стоило расплакаться от его великодушия. А я даже не ахнул. Как-то некрасиво с моей стороны. — Да, — сказал я вслух. — Пожалуй, ты именно тот человек, который мне нужен. Пауль пропустил мои слова мимо ушей. Он подошел к стеллажу и захлопнул ящик, в котором я рылся. — Там нет того, что тебя интересует, — заверил он. — Если хочешь что-то узнать, то лучше спрашивать ответ у живых, а не искать его в этих никчемных бумажках. Он, наверное, тоже волнуется, хотя по нему не скажешь, даже если бы я мог видеть его лицо в этой кромешной темноте. — Меня тоже интересует кровавый выпуск, — признался я, сам не понимая зачем. — И, в целом, хотелось бы иметь больше информации о прошлых выпусках, чтобы понять, что ждет нас. Именно сейчас. — Рассказчик из меня так себе. Лучше бы ты обратился к Олли или Тиллю. Но я все же попробую рассказать тебе кое-что о кровавом выпуске. И о том, как это повлияло на остальные. Если тебе станет неприятно, то скажи. Мы просто вернемся в спальню, и ты постараешься забыть о нашем разговоре. Он не спросил, согласен ли я его слушать. Просто начал рассказывать. Про выпускников того года, которые устроили по настоящему кровавую бойню. В знак протеста всему - своим родителям, самому выпуску, учителям. Пауль не вдаваясь в подробности, как будто нарочно неинтересно и сухо, но от этого то, о чем он говорил, звучало только жутче — как заметка в газете без лишних соплей. — Это правда? — спросил я, когда он замолчал. Спрашивая, уже знал, что да — правда. Я еще в детстве видел, как старшие мутузили друг друга до выбитых зубов и луж крови. Я слышал от старших страшные истории, которые тогда считал вымыслом. Я узнал о случае с Фрицем, когда его пытались зарезать. Как Макс и Рольф били своего. И как все спокойно это воспринимали и в одном, и в другом случае. Я вспоминаю, что про кровавый выпуск говорил еще Томас, но для меня это всегда было чем-то далеким, полузабытым. В тот год выпускники взбунтовались, брат шел на брата, не говоря уже о врагах. И каждый последующий выпуск не проходил спокойно. Для них было нормально многое, что для меня — за гранью, и — да, я верил, что те, кто учится здесь сейчас, немного на них похожие, могли поубивать друг друга в конце. — Ладно, выдыхаю я. — В любом случае, спасибо. Мне, наверное, больше не стоит тебя ни о чем спрашивать? — Не стоит. Чем меньше разговоров на эту тему, тем лучше. — Ты меня запугиваешь? — Запугиваю, — соглашается Пауль. — Пытаюсь, во всяком случае. Только ты слишком крепкий, чтобы как следует испугаться. А это плохо. Я смотрю на него выжидающе. Я наклоняюсь к нему, чтобы рассмотреть его лицо, и тут же в его позе появилась расслабленность. Наигранная и очень обманчивая. Знакомая реакция. Еще с детства он реагировал так на приближение опасности. И именно тогда с ним надо быть настороже. Пауль расслабился, но руки — тонкие пальцы, почти закрытые рукавами — заерзали. Глаза застыли в змеином взгляде. Пауль не умел его прятать. Шелестящим голосом он говорит: — Мира, куда нас выбрасывают, когда нам исполняется восемнадцать, для многих не существует. Уходя, они уничтожают все вокруг и для других. Тогда они уверяли себя в неотвратимости конца, ожидавшего их вне стен школы. И передавали этот страх младшим. А они, повзрослев, его преумножали. Я тру руками лицо. Еще немного, и я решу, что эта школа это действительно убежище. Еще немного, и я представлю, как вне ее стен меня ждет темное и беспросветное будущее. Еще немного, и я подумаю, Пауль пошел сюда за мной только для того, чтобы убедить меня в этом. Я думаю об этом всего несколько минут, а уже начал сходить с ума. Может, это так и нужно здесь, быть слегка помешанным? Может, без этого здесь просто нельзя существовать?  — Ты боишься, — констатирую я скорее для самого себя, чем для Пауля. — Ты боишься того, что будет дальше. Но вот только почему?  — Рано еще тебе знать обо мне такие вещи, — усмехается Пауль, но в голосе звучит уныние. — Но ты же убегаешь. В лес возле округи. Я знаю об этом! — Лес это совсем другое. Это трещина между «тут» и «там» — Пауль начинает шариться по карманам. — Я, кстати, принес оттуда подарок. Подожди… где-то здесь. Вот, — он протянул камень на открытой ладони.— Бери. Это аметист. Можешь вставить куда угодно. — Откуда он у тебя? — Со дна озера, — хихикнул он. — Бери. Он приносит счастье. Я смотрел на него пристально, не шевелясь. — «Там», — говорит он со вздохом, — все по-другому…