Destroyer

      Пауля решили подержать в больничном крыле. Зачем — непонятно. Я думаю для того, чтобы он остыл и не сорвался на обидчиков. И я решаю тайком проникнуть к нему в палату, не думая о том, насколько мое появление будет уместно. Больничный коридор бесконечно длинный и змеевидный. Белизна его кафельных стен меня сильно слепит. Палата Пауля крошечная, одноместная. С одним крохотным окном. Пауль сидит, укрытый до колен, в дурацкой больничной пижаме. Но даже она ему к лицу, как, впрочем, все, в чем мне доводилось его видеть. По теории Тилля, Пауль будет выглядеть круто, даже если его вывалять в дерьме. — Привет, — бросаю ему, разглядывая палату. — Как дела? Да. Явно, что-то не то несу. Какие у него могут быть дела? Дурацкий вопрос. Но надо же было что-то сказать. Пауль радостно улыбается: — Какие дела? Как ты тут оказался? — Медсестра отошла в туалет, и я проскочил. — Но она сейчас должна зайти ко мне. Если тебя заметят, нам обоим каюк, — Пауль улыбается еще шире. — Слушай, ты можешь меня спрятать, если что! — Конечно, — обрадовался Пауль. — Только, — он оглядел палату, — только здесь негде. В шкафу ты не поместишься. Я усмехнулся: — Не бойся. Я знаю, что делать. Ты не против, если твоя кровать станет чуть повыше? Пауль замотал головой. Я подошел к кровати и завертел ручку. Кровать приподнялась. — Там есть резинки, — объяснил я, показывая под кровать. — Удобная штука, можно на них висеть. А теперь, простимся. — Уходишь, — грустно протянул Пауль. — Всего лишь под кровать. Я помахал рукой и, встав на четвереньки, скрылся под матрасом. Через секунду послышался стук в дверь. — Как поживает больной? — я узнал голос медсестры Агаты. — Уже лучше, — довольным голосом отвечает ей Пауль. — Ангелочек, — умилилась сестра. — Я уж думала, что ты у нас заскучал. Но сейчас ты очень радостный. Дальше она его осматривала и долго шелестела бумажками и, наконец, ушла. — В девять зайду выключить свет, — предупредила сестра, выходя. Я выполз с трудом, как черепаха, и сел, кривясь от боли. Я стал пересказывать ему новости школы, Пауль слушал. Рассказ прервался сестрой, которая пришла выключить свет. После ее ухода я вылез из-под кровати и сел на кровать Пауля. — Если хочешь, приляг, — предложил Пауль. — А то спина отвалится. Я опешил от такого предложения, но понял, что он прав. От того, что я висел, моя спина ныла. И я лег рядом с ним и продолжил рассказывать. *** Утром сестра Агата обнаружила нас, спящих в одной кровати. Ее крик разбудил нас обоих. Меня со скандалом выгнали. — Я считала тебя хорошим мальчиком, — кричала Паулю сестра Агата, уводя за локоть. — А ты так поступаешь? Водишь сюда мальчишек тайком, да и еще спишь с ними в одной кровати в обуви! Никакой совести у этих детей! Хуже животных! Я рывком освобождаюсь от ее хватки. Она ахает от неожиданности, параллельно роняя все бумаги из рук. — Собирай, — прикрикивает она на меня и отходит за свой стол. И не забывая поглядывать за тем, как я все собираю, а в нужных моментах подгонять. Я тупо упираюсь в собираемые листы и тетради. Последним оказалось личное дело Пауля. Сам не зная зачем, я вытаскиваю первый лист и кладу его под куртку, а оставшиеся бумаги возвращаю на стол Агате. — Свободен, — фыркает она мне. Я тут же галопом убегаю. *** Пока отбой ещё не наступил, я лежу под одеялом и читаю листочек из дела Пауля.

Пауль Ландерс

Возраст: 17 лет Состав семьи: Родители разведены. Отец пьет, мать всячески избегает сына. Заболевания: Хронический гастрит, арахнодактилия, анемия, дистрофия II степени Заметки школьного врача: Рожден недоношенным. Легкая степень анемии, недостаток массы тела. Гиперактивен, с момента поступления в школу проявлялись регулярные приступы агрессии, но с возрастом заметны улучшения в управлении эмоциями. В анамнезе отмечены попытки суицида. Заметки воспитателей: Интеллект выше среднего. Ярко выражены лидерские качества. Среди сверстников пользуется уважением, со взрослыми ведет себя на равных. Активные провокации конфликтных ситуаций и саботаж школьного режима, бунтарский тип поведения, часто замечен в вандализме, курении и распивании спиртных напитков на территории школы. Способен нанести вред себе и окружающим. Я читаю и не верю своим глазам. Отмечены попытки суицида. Эту строчку я читаю вслух Тиллю и Олли, сидящим на моей кровати. — Быть не может, — недоверчивым голосом отмахивается Олли. — Такой скорее сломает своим обидчикам нос, чем из-за ссоры покончит с собой. — Этот врач любую меланхолию принимает за суицидальное настроение, — так же недоверчиво улыбается Тилль. — Так что не принимай всерьез. — Это точно, — Соглашается Олли. — Может, у Пауля была просто весенняя депрессия, — хихикает Тилль. — Или неудачные весенние похождения, — Подхватывает Олли. — Значит, кто-то из девушек должен быть в курсе… — Можно спросить у них. — Хватит! — визжит Флаке, выпрыгнув из душевой. — Прекратите сию же минуту! Тилль и Олли прекращают. И молча ждут от него продолжения. — Неужели нельзя оставить человека в покое? — отчаянно говорит Кристиан. В голосе жалобные нотки. Создается впечатление, что он вот-вот расплачется. И становится понятно, что он что-то знает. Тилль потрясен, полон раскаяния и готов немедленно извиниться. Олли качает головой и отворачивается со страдальческим видом. — Что случилось? Что ты знаешь? — спрашиваю я. Так мягко и аккуратно, что сам удивляюсь от своего голоса. Флаке хлюпает носом. — Ладно, — говорит он с отвращением. — Я расскажу. Вы ведь все равно теперь не отстанете. Он отворачивается. — Окна с библиотеки выходят на окна одного спального крыла, — говорит он, не глядя на нас. — И крыша видна тоже. Несколько лет назад я видел там человека, ученика, который хотел спрыгнуть. Он стоял на самом краю, но не сумел сделать роковой шаг. Не смог. Потом я его видел опять. Там же. Как он стоит и смотрит вниз. Просто смотрит, и все. Я раздобыл ключ, и когда в следующий раз его увидел, тоже влез. Мы с ним поговорили о всяком, он даже рассказал, почему хотел спрыгнуть… А еще у него были перерезаны запястья. Я могу поклясться, что слышу это впервые, но ощущение узнавания необычно сильное. Флаке достает из лежащей на кровати пачки сигарету. Пальцы у него дрожат. Курит он не умело, но очень нервно. — Вот и все, — говорит он. — Я встречался с ним иногда и после. Говорил с ним. Это был наш секрет. Довольно долго. Мне казалось, что я могу помочь ему. И, кажется, получилось. Он поклялся больше не ходить на крышу и не прикасаться к лезвию. А теперь можете уржаться вволю… В дверь просачивается Шнай в малиновой куртке и берцах. — И ему не забудьте рассказать, — тычет Флаке в него сигаретой. — Пускай тоже посмеется. — Это и был Пауль? — спрашиваю я, подсознательно уже зная ответ. — Не твое дело, — фыркает Флаке. Я встаю и как зомби иду к двери, где топчется нелепо одетый Шнай. Топчется, не понимая, о чем мы говорим. Я беру его за руку и веду в кофейник. Там, как и всегда, полутемно и накурено. Окна зашторены, но солнце просачивается сквозь щели, портя уютный полумрак. Мы садимся в грибовидные сиденья подальше от всех. — Есть разговор, — говорю ему я. — Я к твоим услугам, — Шнай отрешенно смотрит на меня, сложив руки на стойке, как прилежный ученик в присутствии учителя. Ждет моих слов. Ждет объяснений нашего внезапного бегства. Мне действительно есть о чем с ним поговорить. Из Флаке ничего сейчас не выбьешь, он скажет ровно столько, сколько посчитает нужным. А Шнай доходчив до слухов и сплетней. Никто не знает о школе и учениках столько, сколько знает он. — Кто несколько лет назад пытался покончить с собой, бросившись с крыши? Шнай застыл, словно статуя. Казалось, что он даже перестал дышать. — Ну так как? — настаиваю я. Я уже знаю, что ответа не будет, но настаиваю, чтобы вытянуть из него хоть что-то. — Говори, Шнай. Он, наконец, оживает и смотрит исподлобья. — Беру свои слова обратно. Я не к твоим услугам. Извини. Коротко и ясно. — Это был Пауль? -Ничего тебе не скажу. Тот, кто это делал, не хотел бы, чтобы мы это обсуждали. Чтобы кто-то знал. — Я все равно узнаю. Узнаю было ли это на самом деле или это вымысел нашего сумасбродного врача. Конечно, в наших медкартах часто пишутся странные вещи, не соответствующие действительности. Но это… Это совсем другое. Кто-то все равно гулял по крыше. Резал себе вены. Кто бы он ни был, что гнало его к краю и заставляло браться за лезвие? Это вполне мог быть кто-то из старших. Учитывая, сколько мне доставалось в детстве, это мог быть даже я сам, но это был кто-то другой. Скажем, Тилль. Или Макс. Может, Макса мучила совесть или он кого-то боялся. По этой логике, совесть могла мучить и Рольфа. Но только это были не они, потому что совести у них отродясь не было. А теперь, скажи мне, Шнай, кого еще могла мучить совесть и почему? Что надо сделать для этого? Что-то очень и очень нехорошее. Это мой последний вопрос. Кажется, я знаю ответ, но возможно, мне это только кажется. — Забудь про это, — предлагает Шнай, глядя сквозь меня. — Я при них не присутствовал, но, кажется, знаю эти события. Тошнотворная история. Первый раз в жизни в словах Шная нет ничего, даже мимолетного желания обсуждать это. Есть только глухая стена, которой он отгородился от меня. Но даже через нее я читаю ответ на свой вопрос. Ответ, причиняющий боль. Он отодвигает чашку, давая понять, что разговор окончен. Глядит на меня и на того, кто стоит позади меня, на человека, одетого в больничную пижаму и, как обычно, босого. Нас уже трое, и этот третий тоже внимательно слушает, потому что на самом деле мои слова предназначены ему, и слова, и вопросы — он это знает. — Я думал, что когда я умру, все, и ты в том числе, взглянут на меня, — шуршит голос Пауля. — А ты, может, даже простишь. Знаешь, в тот день, когда я решился на это, я положил рядом не одно, а два лезвия. Знаешь, почему? Я понимал, что когда кровь польется из меня, мои силы начнут угасать. И я не хотел выронить лезвие, не доделав всё до конца. Ты можешь себе представить, как надо ненавидеть эту жизнь и себя, чтобы побеспокоился о втором лезвии рядом? Но я не смог. Так же, как и не смог потом сделать этот шаг на крыше. Я закрываю глаза ладонями. Но даже в темноте перед ними проплывают кадры Пауля с лезвием. Я стараюсь их отогнать, но к ним на смену приходят кадры с Паулем на крыше. — Пошли отсюда, — говорит вдруг Пауль, хлопая сзади меня по плечу. — Проветрю вас слегка. Только перестань реветь, пожалуйста. Я открываю глаза и понимаю, что мои руки мокрые от слез. Пошли, — настойчиво поднимает меня за руку Пауль.- Вот так. Потихоньку. Я послушно встаю и плетусь к двери. Кто спорит с выжившими самоубийцами? Особенно когда он дышит тебе в затылок. Мы выходим на улицу и идем к воротам. Пауль ковыляет впереди, проваливаясь ногами в ямы асфальта и с ругательствами выуживая их оттуда. Шнай тащится сзади. Тучи начинают зловеще нависать. Скоро пойдет дождь. — Куда мы идем? — спрашиваю я Пауля. — Неподалеку от школы на трассе есть одно место. Обычное, ничем не примечательное место, но, думаю, тебе там понравится. Шнай смеется, демонстрируя острые зубы: — Не совсем обычное. Не повседневное. Но и не в новинку. Это ведь я тебе объяснил, что ничего такого в этом месте нет. — Объяснил, — соглашается Пауль. — Но плохо. Ты же продолжаешь шастать взад-вперед. И меня туда притащил. Надо было напугать тебя как следует. — А ты напугал, — говорит Шнай. — Не переживай. Но мы в любой момент можем вернуться. Я начинаю чувствовать себя полным дураком от непонимания того, о чем идет речь. — Про что вы? — Шнай часто зависал с мамашей тут в одном месте, — поясняет Пауль. — Оно на границе школы и города. Комната страха, если по мне, но его маме нравилась. Говорила, что там вкусно кормят. Ну, и в какой-то момент Шнай туда вытащил меня. Я, конечно, немного нервничал тогда, но сейчас уже спокойно сбегаю туда. Пока он это говорит, у меня появляется ориентир. Далекий серый домик придорожной закусочной. Дождя, как ни странно, все еще нет. Зато почему-то очень быстро темнеет. Закусочная по мере приближения к ней выглядит все симпатичнее. Яркий домик с черепичной крышей. Рядом на парковке кучей стоят машины, одна древнее другой. Две полуголые девицы, которые при виде нас дружно взвизгивают и машут руками. -Мальчики, прокатимся? — щебечет одна из них. Мы вежливо отказываемся, а одна из них в ответ демонстрирует нам средний палец с длинным розовым ногтем. Мы быстро отходим от ее машины, ныряя в закусочную. В небольшой квадратной комнате каким-то чудом умещается уйма народу. Везде стоит запах мяса. Столы не отполированы, из них торчат занозы, на стенах горят неоновые надписи. Мы занимаем чудом оказавшийся свободным столик под картиной с Мерлин Монро. Пауль подходит к барной стойке и что-то заказывает, показывая бармену три пальца. Нам приносят три кофе и булочки. Я беру чашку, а руки начинают предательски трястись. — Рихард, — говорит мне Пауль. — Кончай сходить с ума. Он поднимает глаза. Темно-синие на белом лице. Крапчатость почти слилась с темнотой синевы его глаз. — Прекрати это, — прошу его я. — Я тебя простил. Ты не виноват ни в чем. — Правда? — спрашивает он надтреснутым голосом. — Ты не врешь мне из жалости? — Я никогда не лгу из жалости, — говорю я. — Ладно, — кивает Пауль. — Ты меня вполне убедил. Прошу простить мне мою несдержанность. Пауль с улыбкой смотрел на меня. Я улыбнулся ему в ответ. Мне даже кажется, что оттенок его глаз становится теплее. Мы допиваем кофе и треплемся о всякой ерунде. Пауль вскользь обещает больше не совершать никаких махинаций с собой, крышей и лезвием. Я, так же вскользь, обещаю не поднимать эту тему. *** Обратно в школу мы возвращаемся так же незаметно и радуемся, что нас никто не заметил. Пауля этим же вечером выписывают из больничного крыла. Но радость длится недолго, потому что к отбою Пауль покрывается какой-то сыпью. — Это нервное, — успокаивает он нас. — Так бывает, когда подходишь слишком близко к «границе». Я советую ему снова обратиться к врачам, но на меня все смотрят как на сумасшедшего. — У них про это свое мнение, — Отмахивается Пауль, — Если тебя оно интересует, можешь спросить, но я бы на это время не тратил. Вручат брошюрку, где будет написано: «Если у вас аллергия на пыль, чаще убирайтесь», а при чем здесь пыль и где они видели такую аллергию, можно не спрашивать, все равно не ответят. Я оглядываюсь на Флаке. Верить Паулю или не верить? Флаке молча пожимает плечами. «Скорее да, чем нет», — так можно расшифровать этот жест. Шнай выключает общий свет, остаются гореть только три настенные лампы. Мне очень хочется спать. Но кажется, кроме меня, Никому в этой комнате не нужен сон. Мне он тоже не нужен, но хочется на всех наорать, уложить, выключить свет и ждать утра в темноте, притворяясь спящим. Следить за тем, чтобы больше ничего не случилось. Но сейчас я могу только наблюдать за их силуэтами. Причудливые тени Шная и Тилля проплывают мимо аквариума к подоконнику. Оттуда сразу начинает валить сигаретный дым с ванилью. На шкафу и прилегающей стене – странные длинные тени. Самая гротескная – Олли, который ищет пижаму. Пауль черным астральным сгустком притаился между кроватей, наигрывая на флейте. И я понимаю, что это моя банда. Стая. Вторая семья. Читающая мысли, ловящая все на лету. Нелепая и замечательная. Удивительная и сумасбродная. Я так засмотрелся на них, что почти полностью растворился в нежных чувствах к ним – и даже сегодняшнее неприятное открытие не сбивает с меня сентиментальный настрой. Вот она — наша школа во всей красе. Что ни день, то новое душераздирающее открытие о ком-то, мистический случай или новое место, о котором ты раньше не догадывался. А в конце дня ты лежишь и обмозговываешь все произошедшее. А в это время вокруг бродят зарастающие чешуей соседи, уверяя, что это от «границы». Границы чего с чем? Дальше за заправкой только трасса, а потом город... В этот момент Пауль начинает играть четвертую песню. Самую завораживающую и таинственную от которой у меня мурашки по коже. Почему его мелодии так действуют на меня? Может, оттого, что они не заросли в сплошной паутине слов? Не заглушенные ничем, они звучат не так душераздирающе, как его слова. На этой мысли я проваливаюсь в сон.