Destroyer

По школьному крылу летит неуловимая тень. Бледная и большеглазая. Пауль боится. Во сне и наяву, днем и ночью, на каждом уроке он боится и ждет. Он изгрызает колпачки ручек и изжевывает сигаретные фильтры. И думает. Когда-нибудь это должно закончиться. Макс и Рольф пугают его своим многозначительным смехом. Своими взглядами, переглядываниями и перемигиваниями. Он слишком хорошо сдружился с новыми соседями, даже с многострадальным Рихардом, и это породило новую войну. Эти двое его презирают. И с каждым днем, на каждом уроке смеются наглее, перешептываются громче, уединяются чаще. Держат его в вечном страхе, получая от этого бездну удовольствия. А Пауль сваливает с уроков, чтобы не видеть и не слышать этого, переписывает конспекты по ночам и в мечтах представляет, как перережет глотки этим двоим по очереди. *** POV Пауль Я выхожу из комнаты для свиданий. Там, конечно, очень удобные стулья и приятно пахнет цветами, но лучше уж сидеть на гвоздях в коровьем стойле. До следующего визита мамы осталась ровно неделя, и я знаю, что она его ни за что не пропустит. Она зачастила ко мне, после того, как договорилась сплавить меня в американский университет после школы. Ей, видимо, нравится обсуждать со мной то, насколько далеко от нее я буду жить в этот раз. Но больше всего она, конечно, любит высказывать свое недовольство относительно меня. В свой предыдущий визит она минут тридцать истерила по поводу тату. Хотя татуировке больше года и пора уже привыкнуть. Но она уверена, что с таким могут не взять в Америку. Сейчас ей не понравились моя одежда и ботинки. А потом, как и всегда, все кончилось моим поведением. И в конце она сказала свою коронную фразу о том, что не пустит меня домой в таком виде, только если через ее труп. — А я, мам, и не собираюсь возвращаться, — хочется крикнуть мне, но я молчу. Ухожу я оттуда практически бегом.Коридор после разговора с ней кажется очень тихим. И почти никого нет. Только Рихард затаился у двери кофейника, словно ждал кого-то. — Привет, — говорит он мне спокойным тоном. — Ты куда? Я настораживаюсь. После недавних событий он открыто избегал меня. При любой моей попытки поговорить, у него тут же возникали неотложные дела. — К себе, — пожимаю плечами я. — Вернее, к нам в комнату. А что? — Ничего. Выглядишь как-то не очень. Может, зайдем? — кивает Рихард в сторону кофейника. — Привезли новый кофе. По-моему, тебе он не помешает. Пока я думаю, хочется ли мне пить в его компании, он уже заталкивает меня в комнату. Я не сопротивляюсь. Рихард умеет слушать, а мне это сейчас необходимо. Он достает из шкафа кофе и засыпает его в чашки вместе с кипятком. Одну из них придвигает ко мне. — Как поживает мама? — как бы невзначай спрашивает он. — Отлично. Ее бойфренд и собачка тоже. — О-о-о, твоя мама любит собак? — изумляется Рихард. — Обожает. Они чистые и невинные создания. — Упс… — выдавливает Рихард, растерянно улыбаясь. Ему становится неловко. Я пытаюсь сгладить его состояние, говоря, что все нормально. Мне очень непривычно после случившегося так спокойно делиться с ним своими проблемами. А еще более непривычно, что он слушает и помогает. И мне это даже нравится. — Это неправильно, — мотаю головой я. — Что именно? — удивленно сдвигает брови Рихард. — Все неправильно, — сказал я. — Не так, как должно быть. Ты ведешь себя ненормально. Так, как не должен вести себя человек, после всего этого. — Где оно записано — это правило? — возмутился Рихард. — Что-то я о нем не слыхал. Я пожал плечами: — Не знаю. Это просто странно. — Фу ты! — Рихард смотрел на меня почти с восторгом. — Думаешь, мне было легко? Я долго думал и понял, что в чужие дела я не лезу. И если ты что-то делаешь, значит, что так и нужно. По его голосу я понимаю, что он успел немного выпить. Значит, он готовился к этому разговору, и это давалось ему с трудом. — Ты рад, что ушел? — невпопад спрашивает он. — Из старой комнаты. — Я не был рад. Но только первое время. Если тебя это интересует. Если, говоря о моей радости, ты это имел в виду. Сейчас я уже не жалею, что пошел против Макса и Рольфа, если ты имел в виду это. А если ты имел в виду то, что он был привязан ко мне — то это правда. Он дорожил мной, пока за его спиной не появился более влиятельный человек — его же мать. На этом моменте Рихард не сдержал улыбку: — Знаешь, сейчас я тоже рад, что ты перевелся. Сначала видеть тебя не мог, а сейчас спальня без тебя уже какая-то не такая. После случая в туалете я долго это обдумывал. Надумал о тебе много всего, в том числе нехорошего. Отчасти это может даже и правда, но мне придется с этим смириться, чтобы….- его голос на секунду дрожит. — Что–ы мы смогли общаться нормально. Я внимательно смотрю на него. Черная, отросшая челка полностью закрывая левый глаз. Она до того черная, что кожа под ней кажется совсем белой, почти прозрачной. Я сглатывает слюну. Я никогда не рассматривал его так долго с такого близкого расстояния. Он смотрит пристально и что-то теребит в кармане, не решаясь достать. — Что там? — с интересом спрашиваю я. Он неуверенно достает из кармана руку, сжатую в кулак. — Хочу вернуть вещь хозяину. Он протягивает кулак к моей вытянутой руке и, на секунду замерев, кладет мне в руку что-то маленькое. — Твой амулет, — поясняет он. Я хватаю его и с фанатичным видом начинаю разглядывать. Он все такой же, как и много лет назад. Разве что замша немного износилась. Я прощупываю через ткань содержимое и понимаю, что там все на месте. — Зачем ты хранил его? — спрашиваю я, не отрываясь от амулета. — Сначала думал, что он мне поможет, а потом так привык к нему, что не смог выбросить. Может в них действительно что-то есть? Я отрываюсь от амулета и смотрю Рихарду в глаза. Он максимально серьезен. — Понимаешь, — продолжает Рихард, не дождавшись моего вопроса. — Сам Томас понимал, что амулет не даёт никаких сил. Но через него вселил в меня желанную уверенность в себе. Томас пророчил мне дружбу с тобой и говорил, что нужно силу внутри, сравнимую по силе со старшеклассниками. В итоге так все и вышло. Мы с тобой друзья. На слове друзья у меня по телу пробежали приятные мурашки. — Порой так странно, — мнусь я. — Я так мечтал повзрослеть раньше. — А сейчас о чем мечтаешь? — Глаза Рихара загораются искорками интереса. — А теперь хочу притормозить время… Хочу остаться здесь. Или вернуть время назад и прожить все заново. Общаясь с вами. На лице Рихарда расползается самодовольная улыбка. — Знаешь, я хочу рассказать тебе историю, — улыбается он — Про что? — О своей мечте. Я всегда мечтал отомстить тебе. Или чтоб ты исчез из моей жизни навсегда. А теперь понял, что не готов забыть о тебе. И о себе. Мне ведь тоже нужна была цель. Ты же понимаешь, о чем я? — Да, вроде, понимаю, — хмурюсь я. — Но, что тебе за дело до меня? — Мне дорога жизнь. — И моя?  — И твоя, в том числе. И всех моих друзей. Я не люблю, когда жизнь тратят понапрасну. Ты же не хочешь поступить с нею так. Это же — твоя жизнь. — Конечно не хочу, — соглашаюсь я. — Тогда ищи цель и стремись к ней. Я снова мнусь. У меня много идей по поводу целей на жизнь. Но все они сводятся к одной глобальной — жить отдельно от семьи. — А если не получится достичь? — вслух задумываюсь я. — Такое бывает, да. Но я считаю, что жизнь должна иметь цель. В этом и есть ее смысл. — И где ее искать? Рихард закатывает глаза. С выражением. Он так умеет. — В мечтах, в фантазиях, к которым когда-то улетал на школьных уроках или дома. В том, что в тебе и вокруг тебя. — Сложно говоришь. — А как — проще? Скажи. — Цель — она ж одна. Как выбрать? — Самую интересную и безумную, но чтобы она была по силам. Ты знаешь, что у тебя очень много сил? — У меня их почти нет. Я маленький человек. Такой же, как все остальные, даже меньше. — Да, такое же, как все остальные. Со своими слабостями и недостатками. Я соглашусь с тобой. — И откуда мне брать силы? — Они в тебе. Ты в них не веришь только. — А ты в них веришь? — Я знаю, что они есть. А воспользуешься ты ими или нет — это тебе решать. — А я не знаю, есть ли они у меня. — У тебя же были силы, чтоб мечтать? — Да, были. — А чтоб запретить себе мечтать — были? — Да. — И можешь ли ты мечтать сейчас? Скоро мы закончим школу, и придет время выбрать, кем быть и как жить дальше? — Очень редко, иногда только мечтаю. Но это ж — так, дурь одна. — Мог ли кто-то помешать тебе раньше мечтать? — Нет, только если я сам… — Да-да. Только ты сам. Больше — никто не смог. Ни у кого не хватило сил запретить тебе. И сейчас все свои силы ты тратишь на то, чтоб запретить. Вместо того, чтоб потратить их на путь к мечте. — Но она же не реальная. — Вполне возможно, в том виде, как ты ее представлял — да. Прямо так — не получится. Но получится с некоторыми изменениями. — И я буду счастлив? — А будешь ли ты счастлив, отказавшись от мечты? А будет ли осмысленной твоя жизнь? — Я хочу попробовать… Рихард улыбается.  — Есть один университет, — дрожащим голосом начинаю я. — Музыкально-продюсерский. Я мечтаю учиться там. Но он в штатах… На лице Рихарда пролетает тень страха. Он чего-то испугался, но я решаю не спрашивать, чего именно. — И ты мечтаешь там учиться? — уточняет он. — Да, — признаюсь я. — Мама обещала помочь. Она сама не прочь меня сплавить куда-нибудь подальше. -Значит, с твоей целью мы разобрались, — Рихард закидывает ногу на ногу и отрешенно смотрит в окно. — Стать американской рок звездой. Я сдавленно хихикаю. В его словах чувствуется какое-то огорчение. — А о чем мечтаешь ты? — спрашиваю я. — О том же самом, — не отрываясь от окна, говорит Круспе. — Только в пределах родины. Получить любое образование на радость мамы Забрины, параллельно занимаясь музыкой. Дальше мы молчим. И если я молчу, как глухонемой, то Рихард со значением. Меня не покидает ощущение, что я его чем-то расстроил. — Ты чего? — по-дружески пинаю его я за плечо.  — Я просто, — колеблется Рихард. — Хотел тебе предложить играть вместе. Еще давно. Когда впервые услышал, как ты играешь. И парни об этом подумали. Получился бы классный бойс-бэнд. От такого заявления я оторопел. Последнее, что я мог представить так это то, что Круспе захочет терпеть меня после школы. — Понимаешь, — бубню я. — С Америкой, считай, уже решено. Рихард угукает. Очень приглушенно и опять со значением. — Это классно, — добавляет он. — Классно, что ты так решил. Но не забывай нас. И мое предложение. Не дожидаясь ответа, он встает и уходит, забрав с собой весь мусор. А я остался сидеть в растерянности. Расстроить Рихарда оказалось просто. Он не хочет, чтоб я уезжал, — понял я и ахнул от своей догадки. Но моя мать уже начала вести переговоры с Америкой. И если я передумаю улетать, то она отправит меня в военную академию. А этого хотелось меньше всего. Я вспомнил деда военного, отца Рихарда и еще много кого, кто не вернулся с войны. Не хотелось, чтоб кто-то из моих близких снова переживал потери и плакал на моих похоронах. И, в конце концов, уеду я всего на пару лет. Я часто размышлял о том, какого это — уйти, исчезнуть, не беспокоя никого. Сам я пропасть не боюсь. Только я действительно опасаюсь — не потери своей памяти, а исчезновения из памяти людей. Но зная Рихарда, если он предложил, то точно не забудет про свои слова. Все-таки общение с человеком, который умеет говорить, — редкое удовольствие для живущего меня. Я бы еще поговорил с удовольствием, может быть даже рассказал о мечте, которая появилась недавно. Хотя нет. Лучше не стоит. Она слишком нереальная. Вдруг медвежьей походкой заходит Тилль, будто сквозь стены почуяв мое желание говорить. Он, конечно, не Рихард, но тоже приятный собеседник. Я жестом приглашаю его за стол, хотя мог бы этого и не делать. Тилль не нуждается в разрешении и приглашениях. — Мне сказали, что вы тут с Рихом, — говорит он. — Десятиклассники, двое из них, видели вас. И я решил заскочить. Они сказали, что ты грустишь. — С чего они это взяли? — удивляюсь я. — Не знаю. Их рассказам нельзя доверять. Поэтому я и решил проверить. Хотя они видели вас по отдельности и сходятся в описании. Известие о том, что по всей школе за мной следят, меня не радует, но и не пугает. — Я просто виделся с матерью. Она, как обычно, в своем репертуаре. А потом мы говорили с Рихом о мечте. — И? — приподнимая одну бровь, говорит Тилль. — Ты — моя последняя надежда, Тилль, — говорю я ровно, стараясь сохранять спокойствие. От несоответствия моего тона и произнесенных слов Тиллю делается не по себе. Это заметно невооруженным глазом. Кажется, он даже понимает о чем я. — Что случилось? — спрашивает он. — Случилось недавно. Для меня как вчера, хотя, может, и уже давно. Все мы мечтаем. Некоторые мечты осуществимы, а некоторые нет, поэтому мы выбираем возможные. Но вот ты выбрал, и оказывается, что у тебя недостаточно сил, чтобы достигнуть хотя бы этого. Ты понимаешь, о чем я говорю? Тилль понимает, хотя предпочел бы не понимать. — Рихард — близкой друг тебе, — говорю я тихо. Мои слова почти заглушают доносящиеся со двора крики. — А я не хочу его терять. Не хочу с ним расходиться вот так. Я хочу, чтобы он был со мной. В Америке. На учебе. И всегда. Попроси за меня. Тебе он не откажет. Тилль вертится на стуле и поворачивается ко мне так, чтобы я не видел его лица. — Он откажет, — говорит он. — В такой просьбе он откажет, можешь не сомневаться. Он сделает вид, что не понимает, о чем я прошу. Он включит дурачка, ему это не трудно. Это даже нельзя будет назвать отказом или притворством, потому что он решений своих не меняет. И… честное слово, поверь мне, может так и будет лучше для вас. Для тебя… Я опускаю голову, уткнувшись подбородком в ладонь. Я уже почти смирился с поражением, но все же говорю: — Тебе довольно трудно отказать, когда ты о чем-то просишь. На самом деле уже больше всего мне хочется оборвать этот неприятный разговор, уйти подальше от всех и пережить свое горе в одиночестве. Больше всего мне хочется этого. Но я сдерживаюсь. — Тебе тоже, — грустно говорит Тилль. — Поэтому я сделаю то, о чем ты просишь. Я поговорю с ним. — Но он откажет. — Но он откажет. В этот момент в дверь вваливается Шнай. И Тилль, судя по его взгляду, готов убить Кристофа за несвоевременное появление, но я продолжаю говорить, словно ничего не изменилось:  — У меня никогда не было такой привязанности ни к кому. Даже за много лет жизни с семьей я такого не чувствовал. А с Рихардом так случилось сразу. В какой-то момент мне даже показалось, что мы слишком похожи, слишком одно, чтобы кто-то остался жить тут после того, как уедет другой. Для меня мы не просто близки, мы как одно целое. И после того, что между нами было раньше, мне казалось, что, раз мы нашли общий язык, в этом должен быть какой-то смысл. И он бы был, если бы не моя глупость и слабость. Я всего лишь зависимый от своих страхов, от злобы на старых соседей и от матери, чем бы ни травился. Мои страхи управляют мной, а не я ими. Шнай все там же и стоит, так и не отойдя от двери. Слушает меня и глядит в пол. Взглянув на него, я преисполняюсь сочувствия. Судя по его виду, он не оценил тот факт, что я включил его в ближайший круг, которому, наконец, высказал свои откровения. Скорее, он думает, что я его просто не заметил. — А самое обидное, — заканчиваю я. — Самое обидное во всем этом то, что, будь он на моем месте, если бы он чувствовал то же, что и я, он бы с этим справился. Ведь он был намного сильнее. И вот я все думаю о том, как жаль, что вся моя жизнь была предрешена еще тогда, когда в моих планах на будущее не было его… Я протираю след от кофе, встаю и ухожу прочь, не дожидаясь ответа. Я понял, что не хочу вешать на парней бремя психологов. Я и так нагрузил их слишком много. Они что-то кричат мне вслед, но я не слышу. Вся школа объята весенним безумием и гормонами. Это заразно и это можно подцепить в каждом углу. И я уношу от всех ноги, хотя они все равно мелькают — глупые, самодовольные лица, подмигивающие разрезы глаз, красивые физиономии, улыбающиеся друг другу. Все тихо шепчутся, держась за руки, целуются. Хихикают девчонки, раскрашенные, как карнавальные маски. В этот час нельзя гулять одному. Школа принадлежит им. Печально. Я начинаю хромать.