Destroyer

Мы сидим на уроке французского. Олли с задней парты шепчет нам какие-то дребеденья, но лично мои мысли заняты другим. Тилль кренился с соседней парты, оттопыривая ухо ладонью, и передавая шепотом Шнаю все то, что слышит от Олли. Сидевший перед нами Флаке усиленно пытался слушать учителя, периодически шикая на нас. Про позавчерашний инцидент никто не говорит, хотя о нем знают все, кроме учителей. Пауль рядом со мной сидел тихо. И если бы не поскрипывание карандаша в его руке, то можно было принять его за застывшую горгулью. Я старательно пытаюсь рассмотреть его листок. Закончив рисунок, он отложил его, и я, наконец, сумел увидеть его целиком. Незнающий человек бы никогда не назвал это законченной композицией. Скорей наброском. Просто перекресток улиц и серые дома, точечные человечки и птицы. Но я уже знал, что ЭТО такое. Рисунок, созданный с полной отстраненностью. Внешний мир как он есть. С его точки зрения. Не красивый, не уродливый, просто никакой. Где-то в глубине души такой рисунок вызывал неприятные ощущения даже у посторонних. Я смотрел на рисунок, думая о том, что если бы мне предстояло выйти из школы в этот безликий, серый мир, я бы чувствовал себя намного хуже, чем чувствую сейчас. Я был рад тому, что для меня внешний мир не такой. Но было больно, что нельзя поделиться своим знанием и ощущением мира с ним. — Депрессивно, — вздохнул Тилль, вытянув шею над нашей партой. — Что это? Пауль делает вид, что не услышал, а я кивком головы даю понять Тиллю, что вопрос неуместен. — Если хочешь, чтобы твои рисунки выглядели безобидно, то лучше разрисовывай их, — неожиданно посоветовал Тилль. — Ага, — ответил ему по этому поводу Пауль. Так отвечать умел только он. Делать одно малюсенькое слово таким многозначным. Дальше мы просто ждем окончание урока. Я грызу ногти и на душе все поганее. Я думал о Пауле, а вернее о его рисунках. Зачем он, ненавидя внешний мир, постоянно рисует его. Может, это делалось с умыслом. И кому он адресовали их? Нам или самому себе? И чем это было? Принятием неизбежности или криком о помощи? Чем-то, о чем он не хотел забыть, или чем-то, чего никак забыть не мог? Руки Пауля лежали на столе — ладонь к ладони, пальцы больше не шелестели карандашом по бумаге. Я знал, что Пауль будет сидеть неподвижно, пока учитель не закончит урок, пока Тилль не перестанет ерзать, пока Оливер не перестанет давать советы по поводу изобразительного искусства. Он будет сидеть, как статуя. Ему вовсе не требуется занимать чем-то руки, изображать бурную деятельность, менять позу, говорить о пустяках, он умеет просто ждать. Это было невыносимо. Мы не говорили о «инциденте в туалете», я не знал подробностей драки. Но я точно знал, что он порезал Рольфа. — Из тебя получился бы хороший снайпер, — сказал я. — Прости? — поморщился Пауль, не поворачивая головы. — Я про твое каменное спокойствие. Порой оно меня убивает. — Заметь, сам ты ничего бы не сделал. Ничего! А когда я, возможно предотвращая трагедию, помогаю человеку, ты воспринял это в штыки. По-твоему, это нормально? Чем тебе не нравится принятое мной решение? — Тогда ты наверняка заметил, что с этим решением я не спорил. Оно мне не нравится, но оно сработало. — Ага! — воскликнул Пауль. — Тебе не понравилось, что я не разбудил тебя, так? Что не хотел тебе об этом говорить? — Не так. Меня не интересует, собирался ли говорить об этом мне. Тем более что узнать об этом все равно было бы несложно. — Тогда чем, собственно, тебе не понравилось это решение? — поинтересовался Пауль. — Жестокостью. — Жестокостью? — переспросил он, и его голос дрогнул от неожиданности. — По-твоему, это более жестоко, чем то, что они собирались сделать? — Нет. Поэтому я и не стал спорить. — Нельзя ли не так категорично? У меня от твоих выражений зубы сводит. — Я хочу понять, что ты, непосредственный участник событий, можешь сказать о произошедшем. Если я не ошибаюсь, именно ты был вооружен ножом. — Ах, вот как! — выпрямился Пауль. — Интересно ты заговорил. Еще скажи, что ты беспокоился о безопасности этих двоих. — Мне не наплевать на тебя, — прошептал я. — Ты понимаешь, что мог убить его? Пауль промолчал. И его молчание было громче и страшнее любых слов. Он не просто понимал это, он вполне осознанно шел на этот шаг. — Знать, отчего это произошло, ты тоже не обязан? — шепчу я. — Не знаю. И не собираюсь об этом спрашивать. — Ты не тронешь их, — начинаю шипеть я. — За это не убивают!  — Еще как убивают! — Шипит мне в лицо Пауль, Я начинаю смеяться. Очень нервно. Смеялся и ничего не мог с этим поделать. Смех перешел в спазм. Его слова об убийстве звучали слишком серьезно. В это время на его лице застыла смесь отвращения и утомленности.  — Если бы на месте Вилли был Олли или Флаке, ты так же со мной говорил? — спрашивает он. — А тебе не кажется, что, когда нападают с ножом на кого-то из моих друзей — это другое дело. Он посмотрел на меня и улыбнулся, показывая кривые клыки. Его взгляд рассматривал меня с холодным любопытством и словно лупил по щекам. Я начал понимать, чего он хочет. Заветные желания Пауля ни для кого не были тайной. — Мне не нужна их смерть, понимаешь? Я не убийца. Пусть они просто уйдут. Уйдут из школы и никогда не вернутся, ладно? То, что хотел, было ужасно. Лучше убить человека, чем выкинуть его в большой мир. По крайней мере, Пауль был в этом уверен. Сейчас он не показался мне человеком, который изменился и стал лучше, а совсем наоборот. Может он и прирезал бы Рольфа прямо там, от него можно ждать чего угодно. И выглядит он сейчас не как ангел, а, скорее, черт. Подобают ли черту проклятия? Конечно. И именно в этом момент он показался мне страшным. Я подумал о том, что в наших детских разногласиях всегда винил третьих лиц, считая Пауля заблудившимся ребенком и жертвой плохого воспитания. Это было проще, чем просто принять, что он был просто трусливым идиотом. Легче считать Макса виноватым, чем то, что Паулю просто нравилось доминировать над ним. Легче сказать, что Пауль был непослушным, чем признать тот факт, что ему просто доставляло удовольствие меня бить. Я ставил себе в вину то, что никак не могу его простить, пока он изменял меня, делая своей игрушкой. Но легче было думать, что это моя вина, чем то, что во всем виноват сам Пауль. Что он не был ни настолько добр, ни настолько умен, как мне казалось. Я протираю руками глаза, из которых вот-вот потекут слезы. Мне больно и совестливо думать так о близком человеке. О Пауле. Но эти мысли сильнее меня. Я подскакиваю и выбегаю из класса, игнорируя восклицания учителя и непонимающие взгляды друзей. Я старался вообще ни на кого не смотреть. Кое-как добегаю до заброшенного туалета, быстро умываюсь ледяной, и остаюсь сидеть перед раковиной. Возвращаться не хотелось. Это недавнее место преступления. После случившегося сюда боялись заходить самые смелые. Включая картежников. Поэтому можно было торчать здесь до глубокой ночи. Двери слегка поскрипывали, но ничего тут не напоминало о недавних событиях. Туалет был точно такой же, как и в нашем спальном крыле. Только более обшарпанный. Весь потолок в паутине трещин, в паре мест кафель осыпался, обнажив трубы. Дверцы кабинок украшали облупившиеся наклейки. И почти все уцелевшие стены и плитки кафеля были исписаны. Надписи не держались, размазывались и тускнели. Свежие надписи перекрывали старые, превращая послание в неразборчивую вереницу слов. Я вчитываюсь в одну из них. «Что если… шепот» Дальше надпись плыла, и разобрать можно было только самый конец — «тесь». Стало совсем тошно. Я посмотрел в зеркало. И Меня потрясла легкость, с какой потекли слезы. И не от страха, а от стыда. От стыда, что так плохо думаю о человеке, к которому я успел привязаться. Высморкавшись и приведя себя в порядок, я увидел в зеркале Пауля. Он держал в руках стакан кофе и пепельницу. — Я тоже приходил сюда реветь в детстве, — говорит он. — Не часто, где-то раз или два в месяц. Пока не узнал, что каждый второй в школе ходит сюда за этим же самым. Он улыбается. Улыбка меняет его, делая другим человеком. Непривычным сейчас, но таким, с которым ты вроде бы знаком очень и очень давно. — Пойдем в спальню, — все тем же спокойным тоном продолжает Пауль. — Поиграем в шахматы… Не наигрался. Было ему мало реальных боев на полночи. Ему и сейчас не было ни противно, ни стыдно. Ни капли. «Еще как убивают!» — ответил он мне. Да. Он убивает. А я еще засмеялся. С иронией. С издевкой. Он удивился. Еще бы… По части цинизма в тот момент я переплюнул даже его. — Ты боишься меня, Рих? — аккуратно спрашивает он, а его голубые глаза прожигают — Да! Да! Да! Я боюсь, и что дальше? — Взрываюсь я. — Ты не боялся бы на моем месте? — Если бы я был тобой и собой одновременно, я бы не боялся. И ты не бойся. Ты же знаешь, как я к тебе отношусь. Ко всем вам. Я успел полюбить вас. Он говорил правду, и я верил, хотя не хотел этого. Он любит нас, насколько вообще может кого-то любить. Но что-то в его словах было сродни лжи. Я знал, что стал одним из тех, кого он приручил. Он приучил меня слушать музыку и говорить о ней, приучил анализировать искусство. Он приучил меня выбегать в коридор, чтобы не упустить самый прекрасный час рассвета, бегать босиком по траве, чувствуя свое тело и ноги, и как они умеют бегать. И это тот самый Пауль, светленький и тощий. Пауль, который лучше всех играет на гитаре. Пауль, который любит природу и ее чудеса. Пауль, который боится темноты и одиночества. Пауль, у которого всего пять друзей из семи миллиардов людей. Пауль, у которого из недр подсознания иногда выплывает твоя тёмная сторона… И его попытки запихнуть её обратно тщетны. И мне придется мириться с этим. И научиться дружить с тем, что ещё не так давно было за пределами моего понимания. Возможно, я не смогу понять этого никогда. И могу ли я осуждать его за отсутствие сочувствия и любви? Что он вообще может знать о любви, если был лишен ее всю жизнь? И теперь вместо сердца у него холодный процессор, а вместо души гитарные струны. Он знает все о музыке, искусстве, о матреии и философии, но не имеет понятия, что такое эмпатия.  — Ты чего помутнел? — спрашивает он. — Думаю о своем моральном облике. Он кивает. Ни ободряющего словечка. -Заслужить твое уважение и прощение — главное для меня, — признается он. — Мой грех по-прежнему на мне. Сказав это, он уходит, оставив меня сидеть на холодном кафельном полу. Ушел, сказав такое, что не принято говорить вслух таким, как он. Ему важны мои чувства. Зачем он это сказал? И почему я ему верю, хотя сам только что думал о нем самые страшные вещи. Жалостливый я или глупый? Может, мне приятно, когда самый страшный человек в школе говорит, что во всем от тебя зависит. И кто из нас тогда больший циник