Destroyer

Рихард

      Никто не сказал бы, что мне приходилось легко. Я переехал в комнату университетского общежития. Потом переехал в съемную однушку. Часто навещал мать и брата. Недалеко от меня кантовались и остальные парни. Совмещать учебу, работу и встречи с друзьями было сложно. Повезло хотя бы с последними. Флаке помогал с учебными заданиями, пока я маялся с текстами песен, а Тилль иногда подменял меня на работе в ресторане, давая поспать. Не слишком часто, потому что такие моменты не одобряло начальство.       С таким графиком я сильно похудел. Кожа обтянула лицо, оголяя скулы, глаза тонули в синяках. Мне кажется, я стал неприятен внешне. Друзья называли это взрослением. Тех соседей, кто обращал внимание на мой внешний вид, удивляло то, что я еще не слег в лечебницу. — Должно быть, наркоман, — говорили они, морщась. — А друзья его, наверняка, бандиты. — Я просто устаю, — объяснял я застенчиво, если они уж очень донимали вопросами. И хотя наша группа покоряла новые вершины, каждая новая песня имела все больший успех, с каждым днем мы все больше уставали, и репетиции делались тяжелее. Мы начали путать дни, разговаривали все реже, все чаще забывали, когда и где у них выступления. Дважды Тилль сбивалась с пути к точке, и наша дорога удлинялась на много часов. И однажды, найдя под кроватью амулет, я расплакался. Флаке хлопнула его по спине: — Перестань. Когда-нибудь он вернется. Я не верил ему, но сделал вид, что успокоился.

Тилль

      После выпуска я общался только со своими парнями. Мы жили рядом и виделись почти каждый день — веселились, писали песни, работали, выступали и вспоминали былое. С другими одноклассниками мы редко переписывались. Кое-кто из остальных неплохо устроился, другие еле выкручиваются, наверное, есть и такие, кому совсем плохо, но их вряд ли встретишь на собственном концерте или в ресторане. Одно время некоторые из них спрашивали о Пауле, потом перестал. Слишком это было тяжело, думать о нем, представлять то, как могла сложиться жизнь, будь он рядом.

Кристоф

      Нет, никто из нас не ездил его проведывать. Даже Рихард этого не делал. Вначале потому что считали, что так будет проще, а потом всегда было слишком много дел. Мы знали о нем, где он, и так далее, но чтобы ездить туда, такого не было.

Флаке

      Я иногда переписываюсь с Паулем как бы невзначай. Почему бы нет? И парни об этом знают. Так мы узнаем, как и что он. И всем становится легче. Я знаю, что ребята скучают. И сам Пауль тоже. Но все слишком гордые, чтобы говорить об этом вслух. Лично я верю, что он вернется.

Тилль

      Мы с Олли снимаем вместе квартиру. Он совладелец авторемонтной мастерской, где начинал когда-то с подручного, я — подрабатываю в ресторане с Рихардом. Отдушиной для нас служат концерты. Мы с Рихардом стараемся не говорить о Пауле, если Рих сам не начинает эту тему. Мы же со знанием дела и по-дружески молчим на эти темы, когда встречаемся. Мне его тоже не хватает. Он в своих штатах освоился, заканчивает учебу и играет в приличном ресторане и зарабатывает на этом неплохо. Часто через Флаке приглашает нас к себе, но мы не можем все бросить. По крайней мере, так мы говорим ему. Просто в глубине души надеясь, что он сам вернется.

Олли

      Пауля я встретил однажды на открытии какой-то выставки в Мексике. Я был там проездом, а Пауль по работе. Он живет в хорошем доме, и поделился, что дела у него идут неплохо. Внешность у него, как у бывшей рок-звезды, потрепанная, но неотразимая. Его разглядывали с куда большим интересом, чем картины. Мы простояли с ним долго, а потом просидели всю ночь в баре. Он не произносил это вслух, но я понял, что он скучает по родине и нам. И, казалось, что эта тоска сжирает его изнутри. Тогда я и стал догадываться, что он готовится к возвращению. Но уточнять это не стал, дабы не обольщаться. А парням я об этом не сказал. Пусть это станет сюрпризом.

Рихард

      По-настоящему прославились мы через два года после выпуска из школы. Никогда до этого после концертов вокруг нас не поднималось столько шума. Я безумно этому раз и ребята тоже. С одной стороны, обидно, что более ранние песни не встретили такого понимания, с другой стороны — важнее знать, что сейчас они сильнее. Я старался никогда не стыдиться своих текстов песен, даже ранних, но Флаке считает, что в 18-19 лет слишком рано так откровенно раскрываешь душу. Поэтому мы чаще исполняли песни Тилля. Они были более жесткими и провокационными. Сейчас я поумнел, и мои текста тоже. Единственное, что остается в моих многих песнях — образ лирического героя, юноша, которому посвящается песни с признанием в любви. За все года я так и не сумел от него избавиться, хотя он все лучше маскируется. Может, однажды я сумею обойтись без него, хотя он давно уже стал чем-то вроде талисмана.

Олли

      Не знаю, но, по-моему, Рихард слишком быстро повзрослел. Со всеми этими лирическими текстами и музыкой. Он славный, но уж очень стал нервный. «Человек искусства», — говорит Флаке. Я его, конечно, люблю, уважаю, ценю но, думаю, ему не хватает свежего воздуха. У него его даже в текстах не хватает.

Пауль

      Пауль поселился в старом трехэтажном доме на юге Америки, о котором ходили упорные слухи, что он заброшенный, и в нем водятся привидения. Дом, доставшийся ему по наследству от покойного деда, стоял на отшибе, а новый жилец не зажигал в нем света и почти ничем не выдавал своего присутствия. Сначала соседи принимали его за бродягу, потом за вора. Но бродяги и воры не ходят на работу, не бреются и не закупают продукты на неделю вперед. Когда стало ясно, что человек этот поселился в доме надолго, к нему отправились соседи из близлежащих домов для выяснения всех обстоятельств. Пауль показал им соответствующие бумаги, которые были в порядке. Пауль сам не знал, почему дед оставил дом именно ему. Наверное, потому что ненавидел мать Пауля гораздо сильнее, чем самого Пауля. И сделал ей это на зло. От самой матери ему изредка будут приходить письма. Он прочтет первые два, в которых она интересуется его новой жизнью. Остальные станет прятать в закромах шкафа, не распечатывая. Соседи станут с ним вежливы и предупредительны. С работы он будет уходить быстро, не оставаясь на ночные пляски. И в какой-то момент он поймет, что живет замкнутой жизнью отшельника, и попытается стать общительнее. Начнет посещать студенческие вечеринки. Потом запишется на секцию тенниса и кружок поэтов. Начнет писать стихи. В таком темпе пройдут все три года обучения. За это время у него появятся морщины и пряди седых волос, а в груди образуется дыра. Довольно долго новый обитатель старого дома не будет привлекать к себе внимания, пока однажды в один день он не пропадет. Дом был выставлен на аукцион и быстро продан. Соседям же оставалось разводить руками и обмениваться слухами. Никто не знал, что в тот день, он отправился в аэропорт и сел в самолет. С двумя пересадками добрался до Берлина. Это было его первое безумие, совершенное за три года.

Рихард

      Однажды я решил посетить свою школу. Она почти не изменилась за три года. Я обойду забор трижды и выбью у охранника разрешение войти. Одна из стен школы исписана сверху донизу. Рисунками, граффити. Местами даже стихами. Я прочту все, но не найду того, что и так не надеялся найти. Обойду стену и сяду под деревом, ощущая, против всех законов природы, что постепенно согреваюсь, хотя должен был совершенно окоченеть. Вдруг я увижу на дереве маленькое дупло. Осторожно приблизившись, я засовываю туда два пальца и достаю медиатор. Старый и исцарапанный. Мне лучше всех известно, кому он принадлежал. Удивительно, что за столько лет его никто не нашел. Я аккуратно подую на него и проведу ладонью. Потом простою так некоторое время, вслушиваясь в окружающую тишину, пока не пойдет снег. Он повалит сразу, крупными, сплошными хлопьями.       По пути в общежитие — трясясь в автобусе, шагая по заснеженным улицам — я буду думать о спрятанном в кармане медиаторе, борясь с желанием вытащить его и удостовериться, что он существует. У входа меня окликнет охранник, сказав, что ко мне гость, который ждет меня у комнаты. «Мелкий такой парень, с гитарой наперевес», — скажет охранник, пристально рассматривая мой замороженный вид. Конечно, он чудовищно удивится, когда нелюдимый и неразговорчивый я, самый тихий парень в общаге, полечу галопом по лестнице. — А парень, ждавший его, был совсем странный, — будет потом рассказывать охранник своим коллегам. — Тощий, мелкий и странный, глаза сумасшедшие, а гитара совсем старая! Он никогда не признается, что в тот момент Пауль показался ему самым удивительным человеком на свете. *** Я увидел его из другого конца коридора. Он сидел по-турецки под моей дверью, выводя длинным пальцем на паркете невидимые узоры. Рокерский ежик цвета ржавчины сильно выделялся на фоне серой стены. Из дырок на джинсах торчали тощие и острые колени. На звук шагов он поднял голову — тонкий, с огромными глазами. Издали он казался сильно повзрослевшим, но с каждым моим приближающимся шагом он стремительно молодел, а встав рядом со мной, он показался совсем мальчишкой. Не прямо детеныш, но и не взрослый. — Здравствуй, — сказал я, открывая дверь. — Здравствуй. Я пропустил его вперед и вошел следом. Пауль замер в дверях. Я ощутил невольное желание взять его за руку, обнять и поцеловать. Но Пауль выглядел очень холодно и отрешенно. Он был какой-то даже немного беспомощный в новом месте. Со мной. Спустя три года разлуки. Его рубашка велика, рукава сползают ниже пальцев, и эти дырки на коленях… Я прикрыл глаза, стряхивая навязанный образ. Подойдя к окну, говорю через плечо: — Садись. Тут же я посмотрел на него, сам не зная, что ожидая увидеть: скованность или, наоборот, уверенность, стремительность и быстроту, хотя я бы не удивился бы, если бы он не двинулся с места или, запинаясь, спросил меня, куда он может присесть. Но Пауль сел там, где стоял — у порога, скрестив ноги в привычную позу. — Мне же тебя почти не видно так, — говорю я, стараясь сделать голос мягче — Только твой ежик. Долго ты ходишь с таким…необычным цветом? –Не знаю точно, долго — отозвался Пауль. — Это важно? — Это…необычно, — Я нашел сигареты, закурил, и сел на диван. — И вообще ты застал меня врасплох. Пауль еле заметно улыбается уголком рта, а у меня внутри все переворачивается от понимания, что я скучал даже по этой улыбке. — Я тут провел исследование и сделал вывод, что возможность встречи одного человека с другим 1 к 18 миллиардам, — вдруг говорит Пауль. — И я подумал, что будет слишком глупо разбрасываться такой возможностью, коль уж она выпала на наши жизни. Он начинает смеяться. Я тут же подхватываю этот смех. Зная Пауля, можно было сообразить, что это означает «Я очень соскучился по тебе и не хочу тебя больше терять». — Смейся, смейся, — сказал Пауль с наигранной серьезностью. — Веселись. Тебе, конечно, трудно представить, каково это — высчитывать эту вероятность, чувствуя, как Штаты засасывают тебя. — Я же говорил, что они тебя поглотят, — заикаясь от смеха, прошептал я. Пауль поморщился: — Это оборот речи, детка. Со штатами покончено. Еще никому не удалось меня привязать к себе. Ты, пожалуй, первый. А сейчас я сижу перед тобой спустя три года. С прической, которую ты не оценил. Имею я право заговариваться после этого, как ты думаешь? — Имеешь, — признал я. — Мне нравится, как ты заговариваешься. И тогда он вдруг подошел и поцеловал меня, долго и до боли крепко. И потом сразу же отсел на место. Мы молчим и смотрим друг на друга. Может это длилось минуту, а может несколько часов. Я не засекал. Но мы никак не могли насмотреться друг на друга. Нам слишком многое нужно было рассказать друг другу. И я понимал, что эта ночь будет длинной и насыщенной. Как и вся наша дальнейшая жизнь. Все это время, миллион, может быть миллиард секунд мы не видели глаз друг друга, не могли прикоснуться друг к другу. За это время произошло многое. В мою жизнь вторглись новые, совершенно не знакомые ранее люди, которые так и не смогли заменить его одного. Сегодня, прямо сейчас, случились большие перемены, и я пока не знаю, принесут они мне боль, или радость, может быть, меня ждет глубокое разочарование, а может быть и приятный сюрприз, длинною во всю жизнь. Этого не знает никто, но я верю сейчас и буду верить всегда одной фразе, которую когда-то сказал мой отец: «Рих, любовь это когда ты обретаешь себя в другом человеке, а после растворяешься в нем на века».

Тилль

      Я еще в конце школы догадывался, что между Паулем и Рихардом что-то происходит. Что-то большее, чем дружба. Я знал, что Пауль не просто так уехал, а Рих не просто так остался. Им нужно было разобраться в себе, осмыслить что-то очень важное. И у них на это ушло три года. Между ними было что-то, что они хранили в себе все это время, обдумывали и приумножали. Остальные тоже догадывались об их чувствах. Ясно было, что рано или поздно они воссоединятся, и тогда-то, думалось мне, мы, наконец, узнаем, что это было. Но до того как это случилось, прошло столько времени, что я почти забыл, как нас это когда-то интересовало.

Олли

      Когда мы их увидели, то не сразу сообразили, что к чему. То есть мы, конечно, предполагали. Но нам и в голову не могло прийти, что это все-таки случится. Спустя столько лет. То есть, я хочу сказать, ну кто бы на нашем месте в такое поверил?

Шнай

      И вот однажды Рихард на студию заявляется не один. Влетает на студию, а за руку ведет Пауля. В черных очках. Тощего-претощего, с рыжей головой и всего в татуировках. Они держатся за руку и молчат, робко смотря в пол. Пытаются скрыть смущение и смотрят под ноги. А на лицах все написано, поэтому мы не паримся и стараемся не обращать на это внимания. Хотя чувствуем неловкость, будто подсмотрели за ними. Только говорим, что все понимаем и рады за них. И тут же все кидаются к Паулю, потому что он в своих белых кедах и кожанке такой ужасно модный. Все его обступают, обнимают и начинают спрашивать про его одежду, татуировки, жизнь в штатах, подтрунивают над его цветом волос. Совсем слегка. Я решаю надрать им уши, потому что с гостями себя так не ведут.

Флаке

После того как вся наша банда успокоились, мы с Рихардом уединились на балконе одни, я спросил его, насколько с нами Пауль.  — Думаю, теперь навсегда, — В своих лучших традициях ответил Рих. — Слушай, — сказал я ему. — Почему он все-таки уезжал так надолго, хотелось бы знать? Мы пили колу, закинув ноги на перила балкона. — Чтобы убедиться в том, что мы действительно нужны друг другу, — объяснил он. Прозвучало это… нормально. Как что-то обычное, чем всем нам время от времени не мешало бы заниматься. Мы немного помолчали, допили все, что оставалось в бутылках, и меня потянуло на мрачные раздумья. — Ты с ним еще наплачешься, — предупредил я. — Не все окружающие принимают такие отношения. Надеюсь, вы понимаете, на что идете. — Знаю, — сказал он. — Я знаю. Просто его никто не любил. И он не знает, как это — быть любимым. И я хочу это изменить. Насколько это будет в моих силах. И хочется, чтоб он тоже любил этот мир. Может, это было жестоко, потому что Рихард любил браться за непосильные задачи, но я сказал: — Он любит тебя. Только тебя. И ты уже для него весь мир.