Destroyer

В моей квартире царил полный разгром. Как после всех переездов из мест, где ты провел 11 лет. Вполне ожидаемый разгром, но от этого не менее неприятный. И ни души, кроме меня. Мать была на работе, брат в школе. И это первое утро за долгие года, когда я проснулся у себя в доме с мыслями о том, что я больше отсюда не уеду. В доме, который перестал быть таким для меня уже много лет назад. Я поднял с пола пакет с подарками, которые вручили мне друзья вчера перед отъездом. Раздавленный китайский фонарик от Шная я завернул в отдельный пакет, чтобы как-нибудь потом склеить. А дальше мне пришлось варить себе кофе и делать уборку. И мне было очень противно его пить одному. Я чуял что-то нехорошее в том, что теперь я стою один, но не понимал от чего. И решил позвонить Шнаю. Он сказал, что чувствует то же самое. И объявил общий сбор. Мы встретились у меня, и пришло гораздо больше людей, чем я ожидал. Тилль, Флаке, Шнай, Оливер, Вилли и Вульфи, несколько девчонок и парней из параллели и даже Рольф с Максом. Мы решили, что нужно держаться вместе и поддерживать связь. И мы очень сблизились за некоторое время. По-моему, ничто так не сближает, как общий страх. Олли и Шнай поселились с Тиллем. А со мной иногда ночевали Флаке и Вилли с Вульфи. Пауль появлялся очень редко. Приходил под самый вечер, курил в окно, болтал со всеми обо всем, а с закатом уходил. Еще реже мы оставались один на один, и вел он себя при этом подчеркнуто отстранённо. *** Макс пропал первым, он был немного не в себе. Остальные его бывшие соседи уверяли, что это его обычное состояние, но, видно, оно достало не только нас, так что Макс отправился к себе домой. *** Так пролетело два с половиной летних месяца. Все стали еще напряжённое, беспокоились по поводу поступления и делились этим с остальными. Только Пауль молчал. Когда я сказал, что мы — договорившиеся держаться вместе — сблизились, я не имел в виду Пауля. С ним все было наоборот, он как будто с каждым днем отъезжал все дальше, делался все отстраненнее и изможденнее, так что я стал бояться, что еще немного, и он тоже куда-нибудь исчезнет. Он спал в одежде и, по-моему, вообще не ел, не пил и не ходил в туалет. Тилль, Шнай, Олли и Флаке немного спасали положение, но когда их не было с нами, я старался поменьше на него смотреть. Сразу хотелось чем-то помочь, а когда я пытался что-нибудь для него сделать, он заметно напрягался, благодарил и тут же уходил. И только с моим братом они, как ни странно, сдружились. Вели по ночам долгие беседы, и брат, который, как мне казалось, с любым существом старше себя способен вести себя только одним образом — гогоча и хлопая его по спине, показал себя и умным собеседником, и философом, и человеком с юмором, в общем, не переставал удивлять меня. Он даже умудрился загнать Пауля в душ и переодел его потом во все чистое, запросто, как будто всю жизнь только тем и занимался. Жаль, что он приходил только по вечерам, после школы. *** Он уехал на рассвете 10 августа. Ночь до этого он спал у меня дома, но в гостевой комнате. С утра он молча собрал вещи, молча поел и вызвал такси. Попросил всех его не провожать. Я заперся в комнате и закрыл окна, чтобы не слышать звуки уезжающей машины. Я не плакал, хотя очень хотелось. Просто потому что ему бы это не понравилось. Я надеялся, что он опоздает на самолет или рейс отменят. Или случится еще Бог знает какое событие, способное его остановить. Но оно не случилось. А даже если бы случилось, то его бы это не остановило. Потом ко мне пришли парни. Был день поступления и надо было ехать смотреть списки зачисленных в универ. Мы мирно позавтракали, привели себя в порядок и поехали в университет. *** В актовом зале университета толпились поступающие и их родители, поступающие сплошь мрачные и деловитые, спешащие поскорее узнать результаты, на их фоне мы стали выглядеть бездельниками и разгильдяями, уж не знаю, отчего так получилось. Шнай все убирал у себя с глаз волосы, хихикая как дурачок, очки Флаке показались вдруг нелепо большими, нос из-под них торчал, как кнопка, на Олли костюм сидел мешковато, как с чужого плеча, а Тилль непостижимым образом сделался похож на старого хиппи и даже заговорил, тягуче растягивая слова. Некоторые мамаши начали коситься на него, как на какого-нибудь бродягу, а я чуть не провалился сквозь землю, мне было стыдно и за него, и за себя, что я его стыжусь. Но не смотря ни на что, мы были зачислены. *** В какой-то момент, не помню точно, но, кажется, через пару недель, до меня дошло, что за все время никто не задал ни одного вопроса о Пауле. Потом я отметил еще кое-какие странности. От Пауля не осталось никаких вещей. Даже ниточки. Я искал их специально. Перекопал все. Он часто делился с нами вещами. Но сейчас ни носка, ни футболки, ни медиатора. Вообще ничего. Я перестал искать следы Пауля, когда заметил, что из моего альбома пропали его фотографии. А потом я вдруг спохватился, что забыл его лицо. Я помнил его всего целиком, его взъерошенные волосы и сумасшедшие наряды, его привычки и где он любил сидеть, но черты лица стерлись из памяти. Какого цвета у него были глаза? Какой был нос — курносый или с горбинкой? Я порылся в своих набросках. Миллион раз я рисовал его. Но не нашел ни одного рисунка. Как будто кто-то перекопал мои бумаги и выкрал именно те, на которых был изображен Пауль. Зато я нашел кучу набросков, которых не делал. Вернее, я не помнил, чтобы я их делал, хотя рука была моя — это точно. Остались только пластинки. — Подарок останется, — Пояснил мне Флаке, когда я с ним поделился моими наблюдениями. — Если пластинки были, по его мнению, подарком, он тоже останется. Остальное он забрал. Чтобы не тревожить нас. Я кивнул головой. И понял то, что не хотел признавать все лето. Пауль уехал. Исчез из моей жизни. Теперь уже по-настоящему.